[1926]

Разговор с фининспектором о поэзии*

Гражданин фининспектор!             Простите за беспокойство. Спасибо…      не тревожтесь…               я постою… У меня к вам       дело          деликатного свойства: о месте     поэта       в рабочем строю. В ряду    имеющих         лабазы и угодья и я обложен      и должен караться. Вы требуете         с меня          пятьсот в полугодие и двадцать пять         за неподачу деклараций. Труд мой      любому          труду             родствен. Взгляните —       сколько я потерял, какие    издержки         в моем производстве и сколько тратится          на материал. Вам,   конечно, известно            явление «рифмы». Скажем,     строчка        окончилась словом                «отца», и тогда     через строчку,            слога повторив, мы ставим     какое-нибудь:           ламцадрица-ца́. Говоря по-вашему,          рифма —              вексель. Учесть через строчку! —            вот распоряжение. И ищешь     мелочишку суффиксов и флексий в пустующей кассе         склонений              и спряжений. Начнешь это       слово          в строчку всовывать, а оно не лезет —         нажал и сломал. Гражданин фининспектор,             честное слово, поэту    в копеечку влетают слова. Говоря по-нашему,          рифма —              бочка. Бочка с динамитом.          Строчка —               фитиль. Строка додымит,         взрывается строчка, — и город     на воздух         строфой летит. Где найдешь,       на какой тариф, рифмы,     чтоб враз убивали, нацелясь? Может,     пяток        небывалых рифм только и остался         что в Венецуэле. И тянет     меня        в холода и в зной. Бросаюсь,      опутан в авансы и в займы я. Гражданин,      учтите билет проездной! — Поэзия      — вся! —           езда в незнаемое. Поэзия —      та же добыча радия. В грамм добыча,         в год труды. Изводишь      единого слова ради тысячи тонн       словесной руды. Но как     испепеляюще           слов этих жжение рядом    с тлением         слова-сырца. Эти слова      приводят в движение тысячи лет      миллионов сердца. Конечно,      различны поэтов сорта. У скольких поэтов          легкость руки! Тянет,    как фокусник,          строчку изо рта и у себя     и у других. Что говорить       о лирических кастратах?! Строчку     чужую        вставит — и рад. Это   обычное       воровство и растрата среди охвативших страну растрат. Эти   сегодня       стихи и оды, в аплодисментах         ревомые ревмя, войдут    в историю         как накладные расходы на сделанное       нами —           двумя или тремя. Пуд,   как говорится,         соли столовой съешь    и сотней папирос клуби, чтобы    добыть        драгоценное слово из артезианских        людских глубин. И сразу     ниже        налога рост. Скиньте     с обложенья           нуля колесо! Рубль девяносто         сотня папирос, рубль шестьдесят         столовая соль. В вашей анкете        вопросов масса: — Были выезды?         Или выездов нет? — А что,    если я       десяток пегасов загнал    за последние          15 лет?! У вас —     в мое положение войдите — про слуг     и имущество           с этого угла. А что,    если я       народа водитель и одновреме́нно —          народный слуга? Класс    гласит        из слова из нашего, а мы,   пролетарии,         двигатели пера. Машину     души        с годами изнашиваешь. Говорят:     — в архив,          исписался,               пора! — Все меньше любится,           все меньше дерзается, и лоб мой      время         с разбега круши́т. Приходит      страшнейшая из амортизаций — амортизация       сердца и души. И когда     это солнце         разжиревшим боровом взойдет     над грядущим           без нищих и калек, — я     уже    сгнию,       умерший под забором, рядом    с десятком         моих коллег. Подведите      мой        посмертный баланс! Я утверждаю        и — знаю — не налгу: на фоне     сегодняшних             дельцов и пролаз я буду     — один! —          в непролазном долгу. Долг наш —       реветь          медногорлой сиреной в тумане мещанья,          у бурь в кипеньи. Поэт   всегда      должник вселенной, платящий      на го̀ре         проценты              и пени, Я   в долгу       перед Бродвейской лампионией, перед вами,       багдадские небеса, перед Красной Армией,              перед вишнями Японии — перед всем,      про что          не успел написать. А зачем     вообще        эта шапка Сене? Чтобы — целься рифмой            и ритмом ярись? Слово поэта —         ваше воскресение, ваше бессмертие,         гражданин канцелярист. Через столетья        в бумажной раме возьми строку        и время верни! И встанет      день этот          с фининспекторами, с блеском чудес        и с вонью чернил. Сегодняшних дней убежденный житель, выправьте       в энкапеэс            на бессмертье билет и, высчитав       действие стихов,              разложите заработок мой        на триста лет! Но сила поэта        не только в этом, что, вас     вспоминая,          в грядущем икнут. Нет!   И сегодня        рифма поэта — ласка    и лозунг,        и штык,           и кнут. Гражданин фининспектор,             я выплачу пять, все   нули      у цифры скрестя! Я     по праву      требую пядь в ряду    беднейших         рабочих и крестьян. А если    вам кажется,          что всего дело́в — это пользоваться         чужими словесами, то вот вам,      товарищи,           мое стило́, и можете      писать         сами! вернуться