[1926]

Четырехэтажная халтура*

В центре мира        стоит Гиз — оправдывает штаты служебный раж. Чтоб книгу      народ         зубами грыз, наворачивается         миллионный тираж. Лицо    тысячеглазого треста             блестит электричеством ровным. Вшивают      в Маркса          Аверченковы листы, выписывают гонорары Цицеронам. Готово.     А зав        упрется назавтра в заглавие,      как в забор дышлом. Воедино     сброшировано            12 авторов! — Как же это, родимые, вышло?? — Темь   подвалов        тиражом беля, залегает знание —          и лишь бегает    по книжным штабеля́м жирная провинциалка —            мышь. А читатели      сидят         в своей уездной яме, иностранным упиваются,            мозги щадя. В Африки      вослед за Бенуя́ми улетают     на своих жилплощадях. Званье     — «пролетарские» —              нося как эполеты, без ошибок      с Пушкина           списав про вёсны, выступают      пролетарские поэты, развернув      рулоны строф повёрстных. Чем вы — пролетарий,           уважаемый поэт? Вы   с богемой слились           9 лет назад. Ну, скажите,       уважаемый пролет, — вы давно     динаму         видели в глаза? — Извините       нас,         сермяжных,              за стишонок неудачненький. Не хотите      под гармошку поплясать ли? — Это,   в лапти нарядившись,             выступают дачники под заглавием        — крестьянские писатели. О, сколько нуди такой городимо, от которой      мухи падают замертво! Чего только стоит          один Радимов с греко-рязанским своим гекзаметром! Разлунивши       лысины лачки́, убежденно      взявши         ручку в ручки, бороденок      теребя пучки, честно     пишут про Октябрь             попутчики. Раньше     маленьким казался и Лесков — рядышком с Толстым           почти не виден. Ну, скажите мне,         в какой же телескоп в те недели       был бы виден Лидин?! — На Руси      одно веселье —              пити… — А к питью      подай краюху            и кусочек сыру. И орут писатели         до хрипоты              о быте, увлекаясь      бытом         госиздатовских кассиров. Варят чепуху       под клубы           трубочного дыма — всякую уху       сожрет          читатель-Фока. А неписанная жизнь          проходит              мимо улицею фыркающих о́кон. А вокруг     скачут критики            в мыле и пене: — Здорово пишут писатели, братцы! — Гений-Казин,         Санников-гений… Все замечательно!         Рады стараться! — С молотка      литература пущена. Где вы,       сеятели правды           или звезд сиятели? Лишь в четыре этажа халтурщина: Гиза,    критика,        читаки           и писателя. Нынче    стала       зелень веток в редкость, гол   литературы ствол. Чтобы стать       поэту крепкой веткой — выкрепите мастерство!

[1926]

Английскому рабочему*

Вокзал оцепенел,         онемевает док. Посты полиции,         заводчикам в угоду. От каждой буквы         замиранья холодок, как в первый день         семнадцатого года. Радио    стальные шеи своротили. Слушают.      Слушают,          что́ из-за Ламанша. Сломят?     Сдадут?        Предадут?             Или красным флагом нам замашут? Слышу.     Слышу        грузовозов храп… Лязг оружия…        Цоканье шпор… Это в док      идут штрейкбрехера. Море,    им в морду         выплесни шторм! Слышу,     шлепает дворцовая челядь. К Болдуину,       не вяжущему лык, сэр Макдональд         пошел церетелить. Молния,     прибей соглашательский язык! Слышу —      плач промелькнул мелько́м. Нечего есть.       И нечего хлебать. Туман,    к забастовщикам            теки молоком! Камни,    обратитесь в румяные хлеба! Радио стало.       Забастовала высь. Пусто, —      ни слова, —           тишь да гладь. Земля,    не гони!        Земля, — остановись! Дай удержаться,         дай устоять. Чтоб выйти       вам         из соглашательской опеки, чтоб вам      гореть,         а не мерцать — вам наш привет        и наши копейки, наши руки      и наши сердца. Нам   чужды      политиков шарады, — большевикам       не надо аллегорий. Ваша радость —         наша радость, боль —     это наша боль           и горе. Мне бы     сейчас        да птичью должность. Я бы в Лондон.         Целые пять, пять миллионов         — простите за восторженность! — взял бы,     обнял        и стал целовать. вернутьсявернуться