[1926]

Марксизм — оружие, огнестрельный метод. Применяй умеючи метод этот!*

Штыками      двух столетий стык закрепляет      рабочая рать. А некоторые       употребляют штык, чтоб им     в зубах ковырять. Все хорошо:       поэт поет, критик     занимается критикой. У стихотворца —            корытце свое, у критика —       свое корытико. Но есть     не имеющие ничего,              окромя красивого почерка. А лезут     в книгу,        хваля           и громя из пушки     критического очерка. А чтоб     имелось         научное лицо у этого     вздора злопыха́нного — всегда    на столе        покрытый пыльцой неразрезанный том          Плеханова. Зазубрит фразу        (ишь, ребятье!) и ходит за ней,        как за няней. Бытье —     а у этого — еда и питье определяет сознание. Перелистывая        авторов            на букву «эл», фамилию      Лермонтова           встретя, критик выясняет,         что̀ он ел на первое      и что́ — на третье. — Шампанское пил?          Выпивал, допустим. Налет буржуазный густ. А его    любовь        к маринованной капусте доказывает       помещичий вкус. В Лермонтове, например,            чтоб далеко не идти, смысла     не больше,         чем огурцов в акации. Целые     хоры        небесных светил, и ни слова      об электрификации. Но,   очищая ядро         от фразерских корок, бобы —     от шелухи лиризма, признаю,     что Лермонтов            близок и дорог как первый      обличитель либерализма. Массам ясно,       как ни хитри, что, милюковски юля, светила     у Лермонтова           ходят без ветрил, а некоторые —        и без руля*. Но так ли      разрабатывать            важнейшую из тем? Индивидуализмом пичкать? Демоны в ад,       а духи —           в эдем? А где, я вас спрашиваю, смычка? Довольно      этих        божественных легенд! Любою строчкой вырванной Лермонтов      доказывает,           что он —               интеллигент, к тому же      деклассированный! То ли дело      наш Степа — забыл,     к сожалению,           фамилию и отчество, — у него    в стихах        Коминтерна топот… Вот это —      настоящее творчество! Степа —      кирпич         какого-то здания, не ему    разговаривать вкось и вкривь. Степа    творит,       не затемняя сознания, без волокиты аллитераций             и рифм. У Степы     незнание          точек и запятых заменяет     инстинктивный            массовый разум, потому что       батрачка —            мамаша их, а папаша —       рабочий и крестьянин сразу. — В результате       вещь         ясней помидора обволакивается        туманом сизым, и эти    горы      нехитрого вздора некоторые      называют марксизмом. Не говорят      о веревке          в журнале повешенного не изменить       шаблона прилежного. Лежнев зарадуется —           «он про Вешнева». Вешнев      — «он про Лежнева».

19/IV-26 г.

Первомайское поздравление*

Товарищ солнце, — не щерься и не я́щерься! — Вели облакам своротить с пути! — Сегодняшний праздник — праздник трудящихся, — и нечего саботажничать: взойди и свети! Тысячи лозунгов, знаменами изо́ранных, — зовут к борьбе за счастье людей, — а кругом пока — толпа беспризорных. — Что несправедливей, злей и лютей?! Смотри: над нами красные шелка — словами бессеребряными затканы, — а у скольких еще бока кошелька — оттопыриваются взятками? Подняв надзнаменных звезд рогулины, — сегодня по праву стойте и ходи́те! — А мало ли буден у нас про гулено? — Мало простоено? Сколько хотите! Наводненье видели? В стены домьи — бьется льдина, мокра и остра. — Вот точно так режим экономии — распирает у нас половодье растрат. Товарищ солнце, скажем просто: — дыр и прорех у нас до черта. — Рядом с делами огромного роста — целая коллекция прорв и недочетов. Солнце, и в будни лезь из-за леса, — жги и не пяться на попятный! — Выжжем, выжжем каленым железом — эти язвы и грязные пятна! А что же о мае, поэтами опетом? — Разве п-е-р-в-о-г-о такими поздравлениями бодря́т? — А по-моему: во-первых, подумаем об этом, — если есть свободные три дня подряд. вернутьсявернутьсявернуться