16 Мне   рассказывал         тихий еврей, Павел Ильич Лавут*: «Только что         вышел я          из дверей, вижу —    они плывут…» Бегут      по Севастополю к дымящим пароходам. За де́нь    подметок стопали, как за́ год похода. На рейде       транспорты          и транспорточки, драки,    крики,       ругня,          мотня, — бегут      добровольцы,            задрав порточки, — чистая публика       и солдатня. У кого —      канарейка,          у кого —               роялина, кто со шкафом,       кто         с утюгом. Кадеты —      на что уж          люди лояльные — толкались локтями,            крыли матюгом. Забыли приличия,         бросили моду, кто —       без юбки,       а кто —             без носков. Бьет   мужчина       даму         в морду, солдат    полковника         сбивает с мостков. Наши наседали,          крыли по трапам, кашей       грузился       последний эшелон. Хлопнув     дверью,         сухой, как рапорт, из штаба       опустевшего          вышел он. Глядя    на́ ноги, шагом    резким шел   Врангель в черной черкеске. Город бросили. На молу —      го̀ло. Лодка    шестивёсельная стоит    у мола. И над белым тленом, как от пули падающий, на оба    колена упал главнокомандующий. Трижды    землю       поцеловавши, трижды    город       перекрестил. Под пули      в лодку прыгнул…             — Ваше превосходительство,          грести? —               — Грести! — Убрали весло. Мотор    заторкал. Пошла    весело́ к «Алмазу»*      моторка. Пулей    пролетела         штандартная яхта. А в транспортах-галошинах             далеко,                сзади, тащились        оторванные          от станка и пахот, узлов      полтораста         накручивая за́ день. От родины      в лапы турецкой полиции, к туркам в дыру,         в Дарданеллы узкие, плыли    завтрашние галлиполийцы*, плыли    вчерашние русские. Впе —      реди      година на године. Каждого       трясись,         который в каске. Будешь    доить       коров в Аргентине, будешь    мереть       по ямам африканским. Чужие    волны       качали транспорты, флаги       с полумесяцем          бросались в очи, и с транспортов           за яхтой            гналось —                «Аспиды, сперли казну       и удрали, сволочи». Уже   экипажам       оберегаться пули      шальной       надо. Два   миноносца-американца стояли    на рейде         рядом. Адмирал       трубой обвел стреляющих          гор           край: — Ол райт*. — И ушли    в хвосте отступающих свор, — орудия на город,         курс на Босфор. В духовках солнца         горы́            жарко̀е. Воздух    цветы рассиропили. Наши       с песней       идут от Джанкоя, сыпятся    с Симферополя. Перебивая      пуль разговор, знаменами      бой       овевая, с красными      вместе         спускается с гор песня    боевая. Не гнулась,      когда         пулеметом крошило, вставала,    бесстрашная,          в дожде-свинце: «И с нами      Ворошилов, первый красный офицер»*. Слушают      пушки,         морские ведьмы, у —   ле —    петывая       во винты во все, как сыпется         с гор         — «готовы умереть мы за Эс Эс Эс Эр!»* — Начштаба      морщит лоб. Пальцы    корявой руки буквы    непослушные гнут: «Врангель      оп —      раки —      нут в море.    Пленных нет». Покамест —         точка         и телеграмме               и войне. Вспомнили —       недопахано,             недожато у кого, у кого    доменные         топки да зо́ри. И пошли,      отирая пот рукавом, расставив      на вышках          дозоры. вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться