15 Под ухом      самым         лестница* ступенек на двести, — несут      минуты-вестницы по лестнице         вести. Дни пришли         и топали: — До̀жили,      вот вам, — нету   топлив брюхам    заводовым. Дымом    небесный         лак помутив, до самой трубы,          до носа локомотив стоит   в заносах. Положив        на валенки          цветные заплаты, из ворот,       из железного зёва, снова    шли,      ухватясь за лопаты, все,   кто мобилизован. Вышли    за́ лес, вместе    взя́лись. Я ли,   вы ли, откопали,      вырыли. И снова    поезд       ка́тит за снежную      скатерть. Слабеет    тело без ед    и питья, носилки сделали, руки сплетя. Теперь    запевай,       и домой можно — да на руки      положено пять обмороженных. Сегодня    на лестнице,          грязной и тусклой, копались       обывательские            слухи-свиньи. Деникин       подходит         к са́мой,               к тульской, к пороховой         сердцевине. Обулись обыватели,          по пыли печатают шепотоголосые          кухарочьи хоры́. — Будет…      крупичатая!..            пуды непочатые… ручьи — чаи́,       сухари,          сахары́. Бли-и-и-зко беленькие, береги ке́ренки! — Но город       проснулся,          в плакаты кадрованный, — это   партия звала:         «Пролетарий, на коня!» И красные      скачут         на юг            эскадроны — Мамонтова*      нагонять. Сегодня     день       вбежал второпях, криком     тишь       порвав, простреленным         легким            часто хрипя*, упал   и кончался,         кровав. Кровь    по ступенькам          стекала на́ пол, стыла    с пылью пополам и снова    на пол       каплями            капала из-под пули         Каплан. Четверолапые       зашагали, визг   шел    шакалий. Салоп    говорит       чуйке, чуйка    салопу: — Заёрзали      длинноносые щуки! Скоро    всех      слопают! — А потом       топырили         глаза-таре́лины в длинную      фамилий          и званий тропу. Ветер       сдирает       списки расстрелянных, рвет,      закручивает         и пускает в трубу. Лапа    класса       лежит на хищнике —* Лубянская      лапа         Че-ка*. — Замрите, враги!         Отойдите, лишненькие! Обыватели!         Смирно!          У очага! — Миллионный       класс            вставал за Ильича против    белого       чудовища клыкастого, и вливалось         в Ленина,          леча, этой воли      лучшее лекарство. Хоронились         обыватели              за кухни,               за пеленки. — Нас не трогайте —          мы            цыпленки. Мы только мошки, мы ждем кормежки. Закройте,      время,         вашу пасть! Мы обыватели — нас обувайте вы, и мы    уже      за вашу власть*. — А утром    небо —         веча зво̀нница! Вчерашний      день         виня во лжи, расколоколивали         птицы и солнце: жив,      жив,      жив,       жив! И снова    дни         чередой заводно̀й сбегались      и просили. — Идем       за нами —          «еще            одно усилье». От боя к труду —         от труда             до атак, — в голоде,        в холоде         и наготе держали       взятое,          да так, что кровь      выступала из-под ногтей. Я видел    места,       где инжир с айвой росли    без труда         у рта моего, — к таким    относишься          и́наче. Но землю,      которую            завоевал и полуживую       вынянчил, где с пулей встань,         с винтовкой ложись, где каплей      льешься с массами, — с такою    землею       пойдешь            на жизнь, на труд,    на праздник          и на́ смерть! вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться