17 Хвалить    не заставят             ни долг,             ни стих всего,       что делаем мы. Я  пол-отечества мог бы              снести, а пол —    отстроить, умыв. Я с теми,    кто вышел         строить             и месть в сплошной      лихорадке          буден. Отечество      славлю,         которое есть, но трижды —       которое будет. Я  планов наших          люблю громадьё, размаха    шаги саженьи. Я радуюсь      маршу,         которым идем в работу    и в сраженья. Я вижу —      где сор сегодня гниет, где только земля простая — на сажень вижу,           из-под нее коммуны     дома       прорастают. И меркнет      доверье         к природным дарам с унылым      пудом сенца́, и поворачиваются         к тракторам крестьян     заскорузлые сердца. И планы,     что раньше          на станциях лбов задерживал      нищенства тормоз, сегодня     встают          из дня голубого, железом     и камнем формясь. И я,   как весну человечества, рожденную      в трудах и в бою, пою   мое отечество, республику мою! 18 На девять     сюда       октябрей и маёв, под красными       флагами          праздничных шествий, носил    с миллионами          сердце мое, уверен    и весел,       горд          и торжествен. Сюда,    под траур         и плеск чернофлажий, пока   убитого       кровь горяча, бежал,    от тревоги,         на выстрелы вражьи, молчать     и мрачнеть,          кричать             и рычать. Я  здесь    бывал       в барабанах стучащих и в мертвом       холоде          слез и льдин*, а чаще еще — просто    один. Солдаты башен          стражей стоят, подняв    свои       островерхие шлемы, и, злобу     в башках куполов            тая, притворствуют       церкви,             монашьи шельмы. Ночь —    и на головы нам луна. Она   идет      оттуда откуда-то… оттуда,    где      Совнарком и ЦИК, Кремля     кусок       от ночи откутав, переползает         через зубцы. Вползает     на гладкий          валун, на секунду      склоняет          голову, и вновь     голова-лунь уносится     с камня         голого. Место лобное* — для голов      ужасно неудобное. И лунным      пламенем          озарена мне площадь     в сияньи,         в яви              в денной… Стена —      и женщина со знаменем склонилась      над теми,          кто лег под стеной*. Облил    булыжники         лунный никель, штыки    от луны       и тверже            и злей, и,  как нагроможденные книги, — его   мавзолей. Но в эту     дверь       никакая тоска не втянет     меня,       черна и вязка́, — души́   не смущу       мертвизной, — он бьется,      как бился          в сердцах               и висках, живой    человечьей весной. Но могилы      не пускают, —            и меня останавливают имена. Читаю угрюмо:       «товарищ Красин»*. И вижу —      Париж         и из окон До́рио*… И Красин     едет,       сед и прекрасен, сквозь радость рабочих,            шумящую морево. Вот с этим      виделся,             чуть не за час. Смеялся.     Снимался около… И падает     Войков,         кровью сочась, — и кровью      газета         намокла*. За ним    предо мной         на мгновенье короткое такой,       с каким       портретами сжи́лись, — в шинели измятой,         с острой бородкой, прошел    человек,          железен и жилист. Юноше,    обдумывающему            житье, решающему —       сделать бы жизнь с кого, скажу       не задумываясь —            «Делай ее с товарища      Дзержинского». Кто костьми,      кто пеплом            стенам под стопу улеглись…      А то       и пепла нет. От трудов,      от каторг          и от пуль, и никто    почти —         от долгих лет. И чудится мне,       что на красном погосте товарищей      мучит         тревоги отрава. По пеплам идет,           сочится по кости, выходит     на свет          по цветам            и по травам. И травы     с цветами         шуршат в беспокойстве. — Скажите —       вы здесь?            Скажите —                не сдали? Идут ли вперед?       Не стоят ли? —               Скажите. Достроит     коммуну         из света и стали республики      вашей         сегодняшний житель? — Тише, товарищи, спите… Ваша      подросток-страна с каждой     весной       ослепительней, крепнет,     сильна и стройна. И снова     шорох       в пепельной вазе, лепечут    венки       языками лент: — А в ихних       черных          Европах и Азиях боязнь,    дремота и цепи? —             Нет! В мире    насилья и денег, тюрем    и петель витья — ваши      великие тени ходят,    будя      и ведя. — А вас     не тянет         всевластная тина? Чиновность      в мозгах          паутину             не сви́ла? Скажите —      цела?         Скажите —             едина? Готова ли      к бою           партийная сила? — Спите,    товарищи, тише… Кто   ваш покой отберет? Встанем,     штыки ощетинивши, с первым     приказом:             «Вперед!» вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться