14 Скрыла    та зима,       худа и строга, всех,   кто на́век       ушел ко сну. Где уж тут словам!         И в этих             строках боли    волжской         я не коснусь*. Я  дни беру      из ряда дней, что с тыщей         дней         в родне. Из серой       полосы          деньки, их гнали       годы —       водники — не очень       сытенькие, не очень       голодненькие. Если      я    чего написал, если      чего      сказал — тому виной      глаза-небеса, любимой        моей       глаза. Круглые       да карие, горячие    до гари. Телефон    взбесился шалый, в ухо      грохнул обухом: карие   глазища       сжала голода    опухоль. Врач наболтал — чтоб глаза      глазели, нужна    теплота, нужна    зелень. Не домой,      не на суп, а к любимой          в гости, две   морковинки          несу за зеленый хвостик. Я  много дарил       конфект да букетов, но больше      всех       дорогих даров я помню       морковь драгоценную эту и пол —    полена       березовых дров. Мокрые,       тощие под мышкой         дровинки, чуть   потолще средней бровинки. Вспухли щеки. Глазки —      щелки. Зелень    и ласки вы́ходили глазки. Больше    блюдца, смотрят    революцию. Мне   легше, чем всем, — я Маяковский. Сижу      и ем кусок      конский. Скрип —      дверь,         плача. Сестра    младшая. — Здравствуй, Володя! — Здравствуй, Оля!* — Завтра новогодие — нет ли    соли? — Делю,    в ладонях вешаю щепотку    отсыревшую. Одолевая      снег       и страх, скользит сестра,          идет сестра, бредет    трехверстной Преснею* солить    картошку пресную. Рядом    мороз шел   и рос. Затевал    щекотку — отдай       щепотку. Пришла,    а соль       не ва́лится — примерзла      к пальцам. За стенкой      шарк: «Иди,       жена, продай    пиджак, купи   пшена». Окно, —       с него идут   снега, мягка       снегов тиха   нога. Бела,      гола столиц    скала. Прилип    к скале лесов       скелет. И вот      из-за леса       небу в шаль вползает    солнца       вша. Декабрьский          рассвет,          изможденный                и поздний, встает    над Москвой          горячкой тифозной. Ушли       тучи к странам      тучным. За тучей      берегом лежит    Америка. Лежала,    лакала кофе,      какао. В лицо вам,      толще         свиных причуд, круглей    ресторанных блюд, из нищей      нашей         земли            кричу: Я  землю    эту      люблю. Можно    забыть,       где и когда пузы растил         и зобы, но землю,      с которой          вдвоем голодал, — нельзя    никогда       забыть! вернутьсявернутьсявернуться