11 Несется    жизнь,       овеевая, проста,    суха. Живу    в домах Стахеева я*, теперь    Веэсэнха*. Свезли,    винтовкой звякая, богатых    и кассы. Теперь здесь      всякие и люди    и классы. Зимой    в печурку-пчелку суют   тома шекспирьи. Зубами    щелкают, — картошка —         пир им. А летом    слушают асфальт с копейками*         в окне: — Трансваль,       Трансваль,            страна моя, ты вся    горишь       в огне!* — Я в этом       каменном            котле варюсь,    и эта жизнь — и бег, и бой,      и сон,         и тлен — в домовьи      этажи отражена      от пят         до лба, грозою    омываемая, как отражается       толпа идущими        трамваями. В пальбу       присев          на корточки, в покой    глазами к форточке, чтоб было      видней, я  в комнатенке-лодочке проплыл       три тыщи дней. 12 Ходят    спекулянты          вокруг Главтопа*. Обнимут,      зацелуют,          убьют за руп. Секретарши         ответственные             валенками топают. За хлебными       карточками            стоят лесорубы. Много    дела, мало      горя им, фунт      — целый! — первой категории. Рубят,    липовый чай   выкушав. — мы    не Филипповы*, мы —    привыкши. Будет       обед,      будет         ужин, — белых бы      вон       отбить от ворот. Есть захотелось,           пояс —            потуже, в руки винтовку           и         на фронт. — А  мимо — незаменимый. Стуча    сапогом, идет за пайком — Правление      выдало урюк      и повидло. Богатые —      ловче, едят   у Зунделовича*. Ни щей,    ни каш — бифштекс      с бульоном, хлеб   ваш, полтора миллиона. Ученому       хуже: фосфор    нужен, масло    на блюдце. Но,   как на́зло, есть революция, а нету    масла. Они   научные. Напишут,      вылечат. Мандат, собственноручный, Анатоль Васильича*. Где   хлеб    да мяса́, придут    на час к вам. Читает    комиссар мандат Луначарского: «Так…    сахар…       так…            жирок вам. Дров…    березовых…            посуше поленья… и шубу    широкого потребленья. Я вас,       товарищ,       спрашиваю в упор. Хотите —      берите         головной убор. Приходит      каждый с разной блажью. Берите    пока што ногу   лошажью!» Мех   на глаза, как баба-яга, идут   назад на трех ногах. 13 Двенадцать      квадратных аршин жилья. Четверо    в помещении — Лиля*,    Ося*,      я и собака       Щеник. Шапчонку      взял       оборванную и вытащил салазки. — Куда идешь? —         В уборную иду.   На Ярославский*. Как парус,      шуба       на весу, воняет    козлом она. В санях    полено везу, забрал    забор разломанный Полено —      тушею, тверже камня. Как будто      вспухшее колено    великанье. Вхожу    с бревном в обнимку. Запотел,       вымок. Важно    и чинно строгаю перочинным. Нож —    ржа. Режу.      Радуюсь. В голове       жар подымает градус. Зацветают луга, май   поет    в уши — это   тянется угар из-под черных вьюшек. Четверо сосулек свернулись,      уснули. Приходят      люди, ходят,    будят. Добудились еле — с углей    угорели. В окно —      сугроб.         Глядит горбат. Не вымерзли покамест? Морозы    в ночь       идут, скрипят снегами-сапогами. Небосвод,         наклонившийся            на комнату мою, морем    заката       обли́т. По розовой      глади         мо́ря,             на юг — тучи-корабли. За гладь,       за розовую, бросать якоря, туда,   где березовые дрова    горят. Я  много    в теплых странах плутал. Но только      в этой зиме понятной      стала         мне          теплота любовей,      дружб         и семей. Лишь лежа      в такую вот гололедь, зубами    вместе       проляскав — поймешь:        нельзя          на людей жалеть ни одеяло,      ни ласку. Землю,    где воздух,         как сладкий морс, бросишь    и мчишь, колеся, — но землю,      с которою          вместе мерз, вовек    разлюбить нельзя. вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться