8 Холод большой.          Зима здорова́. Но блузы        прилипли к потненьким. Под блузой коммунисты.            Грузят дрова. На трудовом субботнике. Мы не уйдем,       хотя         уйти имеем    все права. В наши вагоны,         на нашем пути, наши    грузим       дрова. Можно    уйти      часа в два, — но мы —      уйдем поздно. Нашим товарищам          наши дрова нужны:    товарищи мерзнут. Работа трудна,       работа          томит. За нее    никаких копеек. Но мы    работаем,         будто мы делаем    величайшую эпопею. Мы будем работать,             все стерпя, чтоб жизнь,      колёса дней торопя, бежала    в железном марше в наших вагонах,            по нашим степям, в города       промерзшие          наши. «Дяденька,      что вы делаете тут, столько    больших дяде́й?» — Что?    Социализм:            свободный труд свободно        собравшихся людей. 9 Перед нашею      республикой            стоят богатые.                Но как постичь ее? И вопросам      разнедоуменным             не́т числа: что это    за нация такая          «социалистичья», и что это за      «соци —         алистическое отечество»? «Мы      восторги ваши          понять бессильны. Чем восторгаются?            Про что поют? Какие такие         фрукты-апельсины растут    в большевицком вашем               раю? Что вы знали,       кроме хлеба и воды, — с трудом       перебиваясь          со дня на день? Такого отечества          такой дым разве уж      настолько приятен?* За что вы    идете,       если велят —             «воюй»? Можно    быть       разорванным бо́мбищей, можно    умереть       за землю за свою, но как    умирать       за общую? Приятно       русскому         с русским обняться, — но у вас    и имя       «Россия»            утеряно. Что это за      отечество          у забывших об нации? Какая нация у вас?         Коминтерина? Жена,       да квартира,         да счет текущий — вот это —      отечество,          райские кущи. Ради бы       вот      такого отечества мы понимали б          и смерть            и молодечество». Слушайте,      национальный трутень, — день наш        тем и хорош, что труден. Эта песня      песней будет наших бед,      побед,         буден. 10 Политика —          проста.          Как воды глоток. Понимают      ощерившие          сытую пасть, что если    в Россиях         увязнет коготок, всей   буржуазной птичке —             пропа́сть. Из «сюртэ́ женера́ль»,          из «инте́ллидженс се́рвис», «дефензивы»       и «сигуранцы»* выходит    разная       сволочь и стерва, шьет   шинели       цвета серого, бомбы    кладет       в ранцы. Набились в трюмы,            палубы обсели на деньги      вербовочного а́гентства. В Новороссийск           плывут из Марселя, из Дувра       плывут к Архангельску. С песней,      с виски, сыты по-свински. Килями    вскопаны воды холодные. Смотрят    перископами лодки подводные. Плывут крейсера, снаряды соря. И миноносцы с минами носятся. А  поверх       всех с пушками      чудовищной длинноты сверх —    дредноуты. Разными    газами          воняя гадко, тучи   пропеллерами выдрав, с авиаматки      на авиаматку пе —   ре —    пархивают «гидро». Послал    капитал       капитанов ученых. Горло    нащупали         и стискивают. Ткнешься      в Белое,         ткнешься             в Черное, в Каспийское,       в Балтийское, — куда   корабль         ни тычется, конец    катаниям. Стоит    морей владычица, бульдожья      Британия. Со всех концов блокады кольцо и пушки    смотрят в лицо. — Красным не нравится?!                Им               голодно̀?! Рыбкой    наедитесь,         пойдя            на дно. — А кому    на суше       грабить охота, те  с кораблей          сходили пехотой. — На море потопим, на суше    потопаем. — Чужими    руками       жар гребя, дым   отечества       пускают          пострелины — выставляют         впереди          одураченных ребят, баронов    и князей недорасстрелянных. Могилы копайте, гроба копи́те — Юденича      рати прут   на Питер. В обозах       е́ды вку́снятся, консервы —         пуд. Танков    гусеницы на Питер    прут. От севера      идет       адмирал Колчак, сибирский      хлеб       сапогом толча. Рабочим на расстрел,          поповнам на утехи, с ним    идут       голубые чехи*. Траншеи,        машинами выбранные, саперами      Крым         перекопан, — Врангель      крупнокалиберными орудует    с Перекопа. Любят    полковников          сантиментальные леди. Полковники         любят         поговорить на обеде. — Я   иду, мол,       (прихлебывает виски), а на меня      десяток         чудовищ             большевицких. Раз — одного,       другого —            ррраз, — кстати,    как дэнди,         и девушку спас. — Леди,    спросите         у мерина сивого — он  как Мурманск         разизнасиловал. Спросите,      как — Двина-река, кровью    крашенная, трупы    вы́тая, с кладью       страшною шла   в Ледовитый, Как храбрецы       расстреливали кучей коммуниста      одного,            да и тот скручен. Как офицера́          его         величества бежали    от выстрелов,          берег вычистя. Как над серыми         хатами            огненные перья и руки    холёные          туго          у горл. Но…   «итс э лонг уэй          ту Типерери*, итс э лонг уэй       ту го!» На первую      республику          рабочих и крестьян, сверкая    выстрелами,          штыками блестя, гнали    армии,       флоты катили богатые мира,       и эти            и те… Будьте вы прокляты,          прогнившие             королевства и демократии, со своими      подмоченными            «фратэрнитэ́» и «эгалитэ́»*! Свинцовый      льется         на нас            кипяток. Одни мы —         и спрятаться негде. «Янки    дудль       кип ит об, Янки дудль дэнди»*. Посреди       винтовок         и орудий голосища Москва —      островком,          и мы на островке. Мы —    голодные,         мы —            нищие, с Лениным в башке            и с наганом в руке. вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться