7 В такие ночи,       в такие дни, в часы    такой поры на улицах      разве что             одни поэты    и воры́. Сумрак    на мир       океан катну́л. Синь.       Над кострами —          бур. Подводной      лодкой         пошел ко дну взорванный         Петербург. И лишь    когда       от горящих вихров шатался    сумрак бурый, опять вспоминалось:          с боков             и с верхов непрерывная буря. На воду    сумрак       похож и так — бездонна      синяя прорва. А тут       еще      и виденьем кита туша      Авророва. Огонь   пулеметный         площадь остриг. Набережные —          пусты́. И лишь    хорохорятся          костры в сумерках      густых. И здесь,    где земля         от жары вязка́, с испугу    или со льда́, ладони    держа       у огня в языках, греется    солдат. Солдату       упал       огонь на глаза, на клок    волос       лег. Я узнал,    удивился,         сказал: «Здравствуйте,         Александр Блок*. Лафа футуристам,         фрак старья разлазится      каждым швом». Блок посмотрел —         костры горят — «Очень хорошо». Кругом    тонула       Россия Блока… Незнакомки,       дымки севера* шли   на дно,      как идут             обломки и жестянки      консервов. И сразу    лицо       скупее менял, мрачнее,       чем смерть на свадьбе: «Пишут…        из деревни…          сожгли…             у меня… библиоте́ку в усадьбе». Уставился Блок —         и Блокова тень глазеет,    на стенке привстав… Как будто      оба       ждут по воде шагающего Христа*. Но Блоку    Христос         являться не стал. У Блока    тоска у глаз. Живые,    с песней         вместо Христа, люди      из-за угла. Вставайте!      Вставайте!          Вставайте! Работники      и батраки. Зажмите,        косарь и кователь, винтовку      в железо руки! Вверх —    флаг! Рвань —       встань! Враг —    ляг! День —    дрянь. За хлебом!      За миром!          За волей! Бери   у буржуев       завод! Бери   у помещика поле! Братайся,      дерущийся взвод! Сгинь —        стар. В пух,    в прах. Бей —    бар! Трах!      тах! Довольно,      довольно,          довольно покорность      нести         на горбах. Дрожи,    капиталова дворня! Тряситесь,      короны,         на лбах! Жир   ёжь страх      плах! Трах!      тах! Тах!   тах! Эта песня,      перепетая по-своему, доходила      до глухих крестьян — и вставали села,           содрогая воем, по дороге      топоры крестя. Но —   жи —    чком      на       месте чик лю —   то —    го       по —         мещика. Гос —   по —    дин      по —       мещичек, со —   би —    райте          вещи-ка! До —   шло    до поры, вы —   хо —    ди,      босы, вос —   три    топоры, подымай косы. Чем   хуже       моя Нина?! Ба —   рыни сами. Тащь   в хату      пианино, граммофон с часами! Под —      хо —    ди —      те, орлы! Будя —    пограбили. Встречай в колы, провожай      в грабли! Дело      Стеньки       с Пугачевым, разгорайся жарчи-ка! Все   поместья       богачевы разметем пожарчиком. Под —   пусть      петуха! Подымай вилы! Эх,   не    потухай, — пет —   тух милый! Черт      ему      теперь         родня! Головы —      кочаном. Пулеметов трескотня сыпется с тачанок. «Эх, яблочко,       цвета ясного. Бей   справа      белаво, слева краснова». Этот вихрь,      от мысли до курка, и постройку,       и пожара дым прибирала      партия         к рукам, направляла,         строила в ряды. вернутьсявернутьсявернуться