[1927]

Хорошо!*

Октябрьская поэма1 Время —      вещь       необычайно длинная, — были времена —         прошли былинные. Ни былин,      ни эпосов,          ни эпопей. Телеграммой       лети,          строфа! Воспаленной губой          припади             и попей из реки    по имени — «Факт». Это время гудит         телеграфной струной, это   сердце      с правдой вдвоем. Это было      с бойцами,          или страной, или   в сердце       было          в моем. Я хочу,    чтобы, с этою          книгой побыв, из квартирного       мирка шел опять      на плечах          пулеметной пальбы, как штыком,         строкой          просверкав. Чтоб из книги,       через радость глаз, от свидетеля       счастливого, — в мускулы      усталые         лилась строящая      и бунтующая сила. Этот день      воспевать          никого не наймем. Мы   распнем       карандаш на листе, чтобы шелест страниц,            как шелест знамен, надо лбами      годов         шелестел. 2 «Кончайте войну!         Довольно!             Будет!                В этом                  голодном году — невмоготу. Врали:    «народа —         свобода,             вперед,                эпоха,                   заря…» — и зря. Где   земля,      и где       закон,          чтобы землю                выдать                   к лету? — Нету! Что же    дают         за февраль,          за работу,               за то,                что с фронтов                   не бежишь? — Шиш. На шее    кучей       Гучковы*,            черти,               министры,                   Родзянки*… Мать их за́ ноги! Власть    к богатым         рыло             воротит —                чего                  подчиняться                      ей?!. Бей!!» То громом,      то шепотом            этот ропот сползал    из Керенской*          тюрьмы-решета. В деревни      шел       по травам и тропам, в заводах      сталью зубов скрежетал. Чужие    партии       бросали швырком. — На что им       сбор         болтунов             дался́?! — И отдавали      большевикам гроши,    и силы,       и голоса. До са́мой      мужичьей          земляной башки докатывалась слава, —            лила́сь               и слы́ла, что есть    за мужиков         какие-то             «большаки» — у-у-у!       Сила! — 3 Царям    дворец       построил Растрелли*. Цари рождались,         жили,            старели. Дворец    не думал         о вертлявом постреле, не гадал,    что в кровати,            царицам вверенной, раскинется      какой-то          присяжный поверенный*. От орлов,      от власти,          одеял             и кру́жевца голова    присяжного поверенного               кружится. Забывши      и классы          и партии, идет    на дежурную речь. Глаза    у него       бонапартьи* и цвета    защитного         френч. Слова и слова.       Огнесловая лава. Болтает    сорокой радостной. Он сам    опьянен         своею славой пьяней,    чем сорокаградусной. Слушайте,      пока не устанете, как щебечет      иной адъютантик: «Такие случаи были — он едет    в автомобиле. Узнавши,      кто       и который, — толпа    распрягла моторы! Взамен    лошадиной силы сама   на руках носила!» В аплодисментном            плеске премьер    проплывает          над Невским, и дамы,    и дети-пузанчики кидают    цветы и роза́нчики. Если ж    с безработы          загрустится сам   себя      уверенно и быстро назначает —       то военным,             то юстиции, то каким-нибудь         еще          министром*. И вновь    возвращается,          сказанув, ворочать дела       и вертеть казну. Подмахивает подписи          достойно               и старательно. «Аграрные?      Беспорядки?            Ряд? Пошлите,      этот,       как его, —             карательный отряд! Ленин?    Большевики?          Арестуйте и выловите! Что?   Не дают?       Не слышу без очков. Кстати…       об его превосходительстве…                  Корнилове*… Нельзя ли      сговориться          сюда             казачков?!. Их величество?          Знаю.          Ну да!.. И руку жал.      Какая ерунда! Императора?       На воду?            И черную корку? При чем тут Совет?          Приказываю                туда, в Лондон,      к королю Георгу»*. Пришит к истории,         пронумерован                  и скре́плен. и его    рисуют —         и Бродский и Репин*. вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться