[1927]

Размышления о Молчанове Иване и о поэзии*

Я взял газету и лег на диван. Читаю:    «Скучает Молчанов Иван»*. Не скрою, Ванечка: скушно и нам. И ваши стишонки — скуки вина. Десятый Октябрь у всех на носу, а вы   ухватились за чью-то косу. Люби́те    и Машу и косы ейные. Это   ваше дело семейное. Но что нам за толк от вашей     от бабы?! Получше     стишки писали хотя бы. Но плох ваш роман. И стих неказист. Вот так    любил бы любой гимназист. Вы нам обещаете, скушный Ваня, на случай нужды пойти, барабаня. Де, будет     туман*. И отверзнете рот на весь    на туман заорете:     — Вперед! — Де,   — выше взвивайте красное знамя! Вперед, переплетчики, а я —    за вами. — Орать    «Караул!», попавши в туман? На это    не надо большого ума. Сегодняшний       день возвеличить вам ли, в хвосте     у событий о девушках мямля?! Поэт   настоящий вздувает     заранее из искры     неясной — ясное знание.    

[1927]

Понедельник — субботник*

Выходи,     разголося́ песни,    смех      и галдеж, партийный      и беспартийный —               вся рабочая молодежь! Дойди,    комсомольской колонны вершина, до места —      самого сорного. Что б не было       ни одной            беспризорной машины, ни одного      мальчугана беспризорного! С этого    понедельника ни одного бездельника, и воскресение       и суббота понедельничная работа. Чините    пути       на субботнике! Грузите     вагоны порожненькие! Сегодня —      все плотники, все   железнодорожники. Бодрей    в ряды,       молодежь комсомола,      киркой орудующего. Сегодня     новый        кладешь камень    в здание будущего.   

[1927]

Автобусом по Москве*

Десять прошло.        Понимаете?             Десять! Как же ж     поэтам не стараться? Как   на театре       актерам не чудесить? Как   не литься       лавой демонстраций? Десять лет —       сразу не минуют. Десять лет —       ужасно много! А мы      вспоминаем         любую из минут. С каждой     минутой         шагали в ногу. Кто не помнит только переулок     Орликов?! В семнадцатом        из Орликова выпускали голенькова. А теперь     задираю голову мою на Запад     и на Восток, на Север     и на Юг. Солнцами      окон        сияет Госторг, Ваня      и Вася — иди,   одевайся! Полдома     на Тверской (Газетного угол). Всю ночь      и день-деньской — сквозь окошки        вьюга. Этот дом      пустой орал   на всех: — Гражданин,       стой! Руки вверх! — Не послушал окрика, — от тебя —      мокренько. Дом —    теперь:       огня игра. Подходи хоть ночью ты! Тут   тебе    телеграф — сбоку почты. Влю —      блен      весь —        ма — вмес —       то     пись —       ма к милке    прямо шли телеграммы. На Кузнецком       на мосту, где дома*     сейчас        растут, — помню,    было: пала   кобыла, а толпа    над дохлой голодная     охала. А теперь     магазин горит       для разинь. Ваня      наряден. Идет,      и губа его вся   в шоколаде с фабрики Бабаева. Вечером     и поутру, с трубами      и без труб — подымал     невозможный труд улиц      разрушенных         труп. Под скромностью         ложной             радость не тая, ору   с победителями          голода и тьмы: — Это —      я! Это —    мы!    вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться