[1927]

«Англичанка мутит»*

Сложны     и путаны         пути политики. Стоя      на каждом пути, любою каверзой         в любом видике англичанка мутит. В каждой газете        стоит картинка: на шее у Бриана*         туша Детердинга*. Зол и рьян мусье Бриан, орет благим,       истошным матом: «Раковский,      Раковского,            Раковскому уйти!* Он   никакая      не персона грата», — это   Бриана      англичанка мутит. И если    спокойные китайцы в трюмах      и между котлами на наших матросов            кидаются с арестами      и кандалами, цепь,      на один мотив гуди: китайца мозги       англичанка мутит. Если держим       наготове помпы на случай      фабричных          поджогов и пожаров и если    целит револьверы и бомбы в нас      половина земного шара — это в секреты,       в дела и в бумаги носище сует      английский а́гент, контрразведчик        ему          титул, его   деньгой      англичанка мутит. Не простая англичанка —            богатая барыня. Вокруг англичанки         лакеи-парни. Простых рабочих не допускают       на хозяйские очи. Лидер-лакей услуживает ей. Ходят Макдональды*          вокруг англичанки, головы у них —         как пустые чайники. Лакей    подает       то кофею, то чаю, тычет    подносы         хозяйке по́д нос. На вопросы барыньки          они отвечают: — Как вам, барыня, будет угодно-с. — Да нас    не смутишь —          и год мутив. На всех маневрах         в марширующих ротах слышу    один и тот же мотив: «Англичанка,       легче на поворотах!»   

[1927]

Рапорт профсоюзов*

Прожив года       и голодные и ярые, подытоживая десять лет, рапортуют      полтора миллиона пролетариев, подняв    над головою          профсоюзный билет:* — Голосом,      осевшим от железной пыли, рабочему классу        клянемся в том, что мы    по-прежнему          будем, как были, — октябрьской диктатуры            спинным хребтом. Среди    лесов бесконечного ле́са, где строится страна          или ставят заплаты, мы   будем      беречь        рабочие интересы — колдоговор,      жилье         и зарплату. Нам   денег      не дадут         застраивать пустыри, у банкиров      к нам         понятный холод. Мы   сами     выкуем         сталь индустрии, жизнь переведя        на машинный ход. Мы   будем     республику          отстраивать и строгать, но в особенности — утроим,     перед лицом наступающего врага, силу   обороноспособности. И если    о новых        наступающих баронах пронесется      над республикой             кровавая весть, на вопрос республики:             — Готовы к обороне? — полтора миллиона ответят:             — Есть! —   

[1927]

«Массам непонятно»*

Между писателем         и читателем               стоят посредники, и вкус    у посредника          самый средненький. Этаких    средненьких          из посреднической рати тыща      и в критиках         и в редакторате. Куда бы     мысль твоя          ни скакала, этот   все     озирает сонно: — Я   человек       другого закала. Помню, как сейчас,            в стихах             у Надсо̀на*… Рабочий     не любит         строчек коротеньких. А еще    посредников          кроет Асеев*. А знаки препинания?          Точка —               как родинка. Вы   стих украшаете,            точки рассеяв. Товарищ Маяковский,          писали б ямбом, двугривенный       на строчку            прибавил вам бы. — Расскажет      несколько          средневековых легенд, объяснение      часа на четыре затянет, и ко всему      присказывает            унылый интеллигент: — Вас    не понимают          рабочие и крестьяне. — Сникает     автор       от сознания вины. А этот самый       критик влиятельный крестьянина      видел         только до войны, при покупке      на даче          ножки телятины. А рабочих      и того менее — случайно      двух        во время наводнения. Глядели     с моста        на места и картины, на разлив,      на плывущие льдины. Критик    обошел умиленно двух представителей          из десяти миллионов. Ничего особенного —             руки и груди… Люди — как люди! А вечером      за чаем         сидел и хвастал: — Я вот     знаю       рабочий класс-то. Я  душу    прочел       за их молчанием — ни упадка,      ни отчаяния. Кто может      читаться          в этаком классе? Только Гоголь,       только классик. А крестьянство?        Тоже.          Никак не иначе. Как сейчас, помню —          весною, на даче… — Этакие разговорчики          у литераторов                у нас часто       заменяют        знание масс. И идут    дореволюционного образца творения слова,        кисти          и резца. И в массу      плывет         интеллигентский дар — грезы,    розы      и звон гитар. Прошу    писателей,         с перепугу бледных, бросить     высюсюкивать            стихи для бедных. Понимает      ведущий класс и искусство      не хуже вас. Культуру     высокую         в массы двигай! Такую,    как и прочим. Нужна    и понятна         хорошая книга — и вам,    и мне,       и крестьянам,             и рабочим.    вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться