[1928]

Письмо Татьяне Яковлевой*

В поцелуе рук ли,         губ ли, в дрожи тела       близких мне красный       цвет       моих республик тоже      должен           пламенеть. Я не люблю          парижскую любовь: любую самочку          шелками разукрасьте, потягиваясь, задремлю,            сказав —                тубо — собакам    озверевшей страсти. Ты одна мне          ростом вровень, стань же рядом          с бровью брови, дай   про этот       важный вечер рассказать      по-человечьи. Пять часов,         и с этих пор стих   людей      дремучий бор, вымер    город заселенный, слышу лишь         свисточный спор поездов до Барселоны. В черном небе       молний поступь, гром   ругней      в небесной драме, — не гроза,       а это       просто ревность       двигает горами. Глупых слов          не верь сырью, не пугайся      этой тряски, — я взнуздаю,         я смирю чувства    отпрысков дворянских. Страсти корь       сойдет коростой, но радость      неиссыхаемая, буду долго,         буду просто разговаривать стихами я. Ревность,      жены,         слезы…            ну их! — вспухнут веки,          впору Вию. Я не сам,        а я          ревную за Советскую Россию. Видел    на плечах заплаты, их   чахотка      лижет вздохом. Что же,       мы не виноваты — ста мильонам       было плохо. Мы   теперь      к таким нежны — спортом       выпрямишь не многих, — вы и нам      в Москве нужны, не хватает      длинноногих. Не тебе,    в снега       и в тиф шедшей    этими ногами, здесь      на ласки       выдать их в ужины       с нефтяниками. Ты не думай,       щурясь просто из-под выпрямленных дуг. Иди сюда,      иди на перекресток моих больших       и неуклюжих рук. Не хочешь?         Оставайся и зимуй, и это      оскорбление         на общий счет нанижем. Я все равно         тебя         когда-нибудь возьму — одну      или вдвоем с Парижем.

[1928]

Ответ на будущие сплетни*

Москва    меня       обступает, сипя, до шепота      голос понижен: «Скажите,      правда ль,          что вы             для себя авто   купили в Париже? Товарищ,      смотрите,          чтоб не было бед, чтоб пресса         на вас не нацыкала. Купили бы дрожки…          велосипед… Ну   не более же ж мотоцикла!» С меня    эти сплетни,             как с гуся вода; надел       хладнокровия панцырь. — Купил — говорите?             Конешно,               да. Купил,    и бросьте трепаться. Довольно я шлепал,             дохл            да тих, на разных      кобылах-выдрах. Теперь    забензинено             шесть лошадих в моих       четырех цилиндрах. Разят       желтизною         из медных глазниц глаза —       не глаза,         а жуть! И целая       улица       падает ниц, когда       кобылицы ржут. Я рифм    накосил           чуть-чуть не стог, аж в пору         бухгалтеру сбиться. Две тыщи шестьсот             бессоннейших строк в руле,    в рессорах         и в спицах. И мчишься,         и пишешь,             и лучше, чем в кресле. Напрасно      завистники злятся. Но если    объявят опасность                и если бой   и мобилизация — я, взяв под уздцы,         кобылиц подам товарищу комиссару, чтоб мчаться          навстречу             жданным годам в последнюю       грозную свару. Не избежать мне         сплетни дрянной. Ну что ж,        простите, пожалуйста, что я      из Парижа           привез Рено, а не духи        и не галстук. вернутьсявернуться