[1928]

Стихи о красотах архитектуры*

В Париже, в Венсене, рухнул дом, придавивший 30 рабочих. Министры соболезновали. 200 коммунистов и демонстрантов арестовано.

Из газет Красивые шпили         домов-рапир видишь,       в авто несясь. Прекрасны      в Париже          пале ампир, прекрасны      пале ренесанс*. Здесь чтут      красоту,         бульвары метя, искусству         почет здоро́в — сияют       векам         на дворцовых медях фамилии архитекторов. Собакой       на Сене            чернеют дворцы на желтизне         на осенней, а этих самых           дворцов          творцы сейчас    синеют в Венсене*. Здесь не плачут          и не говорят, надвинута      кепка          на бровь. На глине        в очередь к богу            в ряд тридцать        рабочих гробов. Громок    парижских событий содом, но это —        из нестоящих: хозяевам       наспех          строили дом, и дом       обвалился на строящих. По балкам      будто          растерли томат. Каменные      встали над я́миною — каменное небо,          каменные дома и горе,    огромное и каменное. Закат кончается.           Час поздноват. Вечер       скрыл искалеченности. Трудно    любимых            опознавать в человечьем       рагу из конечностей. Дети,       чего испугались крови?! Отмойте       папе       от крови щеку! Строить       легочь          небесных кровель папе —    небесному кровельщику. О папе скорбь       глупа и пуста, он —       ангел французский,            а впрочем, ему   и на небе          прикажут стать божьим чернорабочим. Сестра,    чего          склонилась, дрожа, — обвисли    руки-плети?! Смотри,    как прекрасен          главный ажан* в паре        солнц-эполетин. Уймись, жена,       угомонись, слезы       утри      у щек на коре… Смотри,    пришел          премьер-министр мусье Пуанкаре. Богатые,       важные с ним господа, на портфелях       корон отпечатки. Мусье министр          поможет,            подаст… пухлую ручку в перчатке. Ажаны,    косясь,       оплывают гроба по краю       горя мокрого. Их дело одно —           «пасэ а табак», то есть —      «бей до́ крови». Слышите:      крики           и песни клочки домчались      на спинах ветро́в… Это ажаны      в нос и в очки наших    бьют у метро. Пусть       глупые          хвалят             свой насест — претит    похвальба отеческая. Я славлю тебя,       «репюблик франсэз», свободная      и демократическая. Свободно, братья,         свободно, отцы, ждите        здесь         вознесения, чтоб новым Людовикам*            пале и дворцы легли      собакой на Сене. Чтоб город      верхами            до бога дорос, чтоб видеть,          в авто несясь, как чудны      пале       Луи Каторз*, ампир        и ренесанс. Во внутренности         не вмешиваюсь, гостя́, лишь думаю,          куря папироску: мусье Париж,       на скольких костях твоя   покоится роскошь?

[1928]

Письмо товарищу Кострову из Парижа о сущности любви*

Простите         меня,           товарищ Костров*, с присущей         душевной ширью, что часть        на Париж отпущенных строф на лирику      я          растранжирю. Представьте:       входит          красавица в зал, в меха    и бусы оправленная. Я    эту красавицу взял          и сказал: — правильно сказал          или неправильно? — Я, товарищ, —       из России, знаменит в своей стране я, я видал    девиц красивей, я видал    девиц стройнее. Девушкам      поэты любы. Я ж умен      и голосист, заговариваю зубы — только    слушать согласись. Не поймать         меня         на дряни, на прохожей          паре чувств. Я ж   навек      любовью ранен — еле-еле волочусь. Мне   любовь         не свадьбой мерить: разлюбила —       уплыла. Мне, товарищ,          в высшей мере наплевать      на купола. Что ж в подробности вдаваться, шутки бросьте-ка, мне ж, красавица,         не двадцать, — тридцать…      с хвостиком. Любовь    не в том,         чтоб кипеть крутей, не в том,      что жгут у́гольями, а в том,    что встает за горами грудей над   волосами-джунглями. Любить —      это значит:            в глубь двора вбежать    и до ночи грачьей, блестя топором,         рубить дрова, силой    своей       играючи. Любить —      это с простынь,             бессонницей рваных, срываться,      ревнуя к Копернику*, его,   а не мужа Марьи Иванны, считая    своим       соперником. Нам   любовь          не рай да кущи, нам   любовь         гудит про то, что опять      в работу пущен сердца    выстывший мотор. Вы   к Москве         порвали нить. Годы —       расстояние. Как бы    вам бы          объяснить это состояние? На земле       огней — до неба… В синем небе       звезд —             до черта. Если б я       поэтом не́ был, я бы   стал бы          звездочетом. Подымает площадь шум, экипажи движутся, я хожу,    стишки пишу в записную книжицу. Мчат       авто      по улице, а не свалят на́земь. Понимают      умницы: человек —      в экстазе. Сонм видений       и идей полон    до крышки. Тут бы    и у медведей выросли бы крылышки. И вот       с какой-то           грошовой столовой, когда       докипело это, из зева    до звезд          взвивается слово золоторожденной кометой. Распластан      хвост         небесам на треть, блестит    и горит оперенье его, чтоб двум влюбленным            на звезды смотреть из ихней        беседки сиреневой. Чтоб подымать,          и вести,            и влечь, которые глазом ослабли. Чтоб вражьи          головы             спиливать с плеч хвостатой      сияющей саблей. Себя      до последнего стука в груди, как на свиданьи,         простаивая, прислушиваюсь:         любовь загудит — человеческая,       простая. Ураган,    огонь,       вода подступают в ропоте. Кто   сумеет      совладать? Можете?        Попробуйте… вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться