[1928]

Ханжа*

Петр Иванович Васюткин бога  беспокоит много — тыщу раз,        должно быть,              в сутки упомянет        имя бога. У святоши —       хитрый нрав, — черт  в делах        сломает ногу. Пару     коробов          наврав, перекрестится:       «Ей-богу». Цапнет    взятку —            лапа в сале. Вас считая за осла, на вопрос:     «Откуда взяли?» отвечает:        «Бог послал». Он  заткнул     от нищих уши, — сколько ни проси, горласт, как от мухи     отмахнувшись, важно скажет:       «Бог подаст». Вам  всуча     дрянцо с пыльцой, обворовывая трест, крестит    пузо         и лицо, чист, как голубь:           «Вот те крест». Грабят,    режут —           очень мило! Имя  божеское       помнящ, он     пройдет,     сказав громилам: «Мир вам, братья,        бог на помощь!» Вор  крадет     с ворами вкупе. Поглядев        и скрывшись вбок, прошептал,     глаза потупив: «Я не вижу…         Видит бог». Обворовывая       массу, разжиревши понемногу, подытожил     сладким басом: «День прожил —        и слава богу». Возвратясь     домой        с питей — пил  с попом пунцоворожим, — он      сечет    своих детей, чтоб держать их           в страхе божьем. Жене     измочалит          волосья и тело и, женин        гнев       остудя, бубнит елейно:       «Семейное дело. Бог  нам    судья». На душе    и мир       и ясь. Помянувши     бога           на ночь, скромно    ляжет,       помолясь, христианин        Петр Иваныч. Ублажаясь     куличом да пасхой, божьим словом          нагоняя жир, все еще    живут,       как у Христа за пазухой, всероссийские       ханжи.

[1928]

Стихи о разнице вкусов*

Лошадь    сказала,       взглянув на верблюда: «Какая    гигантская        лошадь-ублюдок». Верблюд же        вскричал:          «Да лошадь разве ты?! Ты    просто-напросто —          верблюд недоразвитый». И знал лишь        бог седобородый, что это —     животные          разной породы.

[1928]

Стихотворение о проданной телятине*

«Париж!       Париж!..        приедешь, угоришь!» Не зря    эта рифма        притянута рифмачами. Воришки,         по-ихнему —              «нуво-риш*», жизнь      прожигают        разожженными ночами. Мусье,    мадамы,          возбужденней петухов, прут  в парфюмерии,            в драгоценном звоне. В магазинах        в этих        больше духов, чем у нас        простой        человечьей вони. Падкие    до всякой           титулованной рекламки, все  на свете        долларом вы́ценя, по тысячам     франков            раскупают американки разных    наших       князей Голицыных*. Рекламы       угробливают          световыми колами; аршины    букв         подымают ор, богатых соблазняют,          всучивают рекламы: гусиную печенку,        авто,             ликер. И въевшись в печенку,             промежду повис плакат    на заборе каменистом: «Я,  основатель комсомола,              Морис Лапорт,    бросаю партию коммунистов». Сбоку нарисовано, —          как не затосковать! — сразила    насмешка дерзкая, — нарисовано:        коммунистам           сыплет Москва золото коминтернское. С другого        портрет —            французик как французики, за такого       лавочники           выдают дочек. Пудреная мордочка,            черненькие усики, из карманчика       шелковый платочек. По карточке        сосуночек          первый сорт, — должно быть,          либеральничал             под руководством мамаши. Ласковый теленок        двух маток сосет — и нашим,        и вашим. Вырос Морис,       в грудях трещит, влюбился Лапорт        с макушки по колени. Что у Лапорта?       Усы и прыщи, — а у     мадмуазель —            магазин бакалейный. А кругом       с приданым          Ротшильды и Коти́* Комсомальчик       ручку              протягивает с опаской. Чего задумался?           Хочется?           Кати колбаской! А билет партийный —              девственная плева. Лишайтесь, —       с Коти          пируя вечерочками. Где уж,    нам уж       ваших переплевать с нашими         советскими червончиками. Морис,    вы продались          нашему врагу, — вас  укупили,        милый теленок, за редерер*,     за кроликовое рагу, за шелковые портьеры             уютных квартиренок. Обращаюсь,        оборвав             поэтическую строфу, к тем,      которыми           франки дадены: — Мусью,     почем            покупали фунт этой  свежей     полицейской телятины? — Секрет    коммунистов            Лапортом разболтан. Так что ж, молодежь, —           без зазренья ори: — Нас всех     подкупило             советское золото, золото       новорожденной             Советской зари! вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться