[1928]

Соберитесь и поговорите-ка вровень с критикой писателя и художника, почему так много сапожников-критиков и нет совершенно критики на сапожников?*

Фельетонов ягодки —             рецензий цветочки… Некуда деваться дальше! Мы знаем     о писателях             всё до точки: о великих     и о       захудалейших. Внимает       критик          тише тли, не смолк ли Жаров*?            пишет ли?.. Разносят       открытки        Никулина* вид, мы знаем,         что́ Никулин: как поживает,       что творит, не хвор,    не пьет коньяку ли. Богемские     новости        жадно глотая, орем —    «Расхвали,           раскатай его!» Мы знаем,     чем       фарширован Катаев*, и какие    формы у Катаева С писателем         нянчась          как с писаной торбой, расхвалит     Ермилов*           милого, а Горбов*        в ответ,            как верблюд двугорбый, наплюнет     статьей        на Ермилова. Читатель        зрачком        по статье поелозит и хлопнет     себя       по ляжке: «Зачем    в такой лошадиной дозе подносится     разный Малашкин*?!» Рабочему        хочется        держаться в курсе и этой книги          и той, но мы не хотим —           не в рабочем вкусе — забыв,    что бывают           жареные гуси, питаться        одной           духовной едой. Мы можем     распутать          в миг единый сложные        поэтические             путы, но черт его знает,        что едим мы и в какую         гадость        обуты?! Малашкиным       и в переплете             не обуется босой, но одинаково       голодный,           босой на последний       двугривенный свой любит,    шельмец,           побаловаться колбасой. Тому,      у кого     от голода слюна, мало утешительны           и странны указания,        что зато-де —              «Луна» у вас  повисла       «с правой стороны»*. Давайте    затеем       новый спор мы — сойдитесь,     критик и апологет, вскройте,        соответствуют ли                сапожные формы содержанию —          моей ноге? Учти,      за башмаками           по магазинам лазя, стоят дорого         или дёшевы, крепок ли     у башмака          материальный базис, то есть —     хороши ли подошвы? Явитесь,       критики        новой масти, пишите,    с чего желудок пучит. Может,    новатор —        колбасный мастер, а может,       просто           бандит-попутчик. Учтя     многолюдность          колбасных жертв, обсудим       во весь           критический азарт, современен ли       в сосисках           фарш-сюжет, или  протух     неделю назад. Товарищ!        К вещам        пером приценься, критикуй поэмы,        рецензируй басни. Но слушай окрик:        «Даешь           рецензии на произведения            сапожной и колбасной!»

[1928]

Дом Герцена*

(Только в полночном освещении) Расклокотался в колокол Герцен*, чуть  языком        не отбил бочок… И дозвонился!       Скрипнули дверцы, все повалили       в его кабачок. Обыватель любопытен — все узнать бы о пиите! Увидать    в питье,           в едении автора произведения. Не удержишь на веревке! Люди лезут…       Валят валом. Здесь      свои командировки пропивать провинциалам. С «шимми»,        с «фоксами» знакомясь, мечут искры из очков на чудовищную помесь — помесь вальса       с казачком. За ножками котлет свиных компания ответственных. На искусительнице-змие глазами    чуть не женятся, но буркают —       «Буржуазия… богемцы…     разложеньице…» Не девицы —       а растраты. Раз  взглянув        на этих дев, каждый    должен          стать кастратом, навсегда охолодев. Вертят глазом       так и этак, улыбаются уста тем,  кто вписан в финанкете скромным именем —          «кустарь». Ус обвис намокшей веткой, желтое,    как йод, пиво  на шальвары в клетку сонный русский льет…* Шепчет дева,       губки крася, юбок выставя ажур: «Ну, поедем…       что ты, Вася! Вот те крест —       не заражу…» Уехал в брюках клетчатых. «Где вы те-пе-рь…» Кто лечит их?* Богемою        себя не пачкая, сидит холеная нэпачка; два иностранца ее,      за духи, выловят в танцах из этой ухи. В конце    унылый начинающий — не укупить ему вина еще. В реках пива,       в ливнях водок, соблюдая юный стыд, он сидит        и ждет кого-то, кто придет     и угостит. Сидят они,     сижу и я, по славу Герцена жуя. Герцен, Герцен,           загробным вечером, скажите пожалуйста,          вам не снится ли, как вас    удивительно увековечили пивом,    фокстротом           и венским шницелем? Прав     один рифмач упорный, в трезвом будучи уме, на дверях        мужской уборной бодро      вывел резюме: «Хрен цена вашему дому Герцена». Обычно    заборные надписи плоски, но с этой — согласен!          В. Маяковский. вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться