Искусник в обезьянстве был немалый».[433]

Песнь тридцатая

Круг восьмой — Десятый ров (окончание) — Поддельщики людей, денег и слов1 В те дни, когда Юнона воспылала Из-за Семелы гневом на фивян, Как многократно это показала, — 4 На разум Афаманта пал туман, И, на руках увидев у царицы Своих сынов, безумством обуян, 7 Царь закричал: «Поставим сеть для львицы Со львятами и путь им преградим!» — И, простирая когти хищной птицы, 10 Схватил Леарха, размахнулся им И раздробил младенца о каменья; Мать утопилась вместе со вторым.[434] 13 И в дни, когда с вершины дерзновенья Фортуна Трою свергла в глубину И сгинули владетель и владенья, 16 Гекуба, в горе, в бедствиях, в плену, Увидев Поликсену умерщвленной, А там, где море в берег бьет волну, 19 Труп Полидора, страшно искаженный, Залаяла, как пес, от боли взвыв: Не устоял рассудок потрясенный.[435] 22 Но ни троянский гнев, ни ярость Фив Свирепей не являли исступлений, Зверям иль людям тело изъязвив,[436] 25 Чем предо мной две бледных голых тени,[437] Которые, кусая всех кругом, Неслись, как боров, поломавший сени. 28 Одна Капоккьо[438] в шею вгрызлась ртом И с ним помчалась; испуская крики, Он скреб о жесткий камень животом. 31 Дрожа всем телом: «Это Джанни Скикки[439], — Промолвил аретинец[440]. — Всем постыл, Он донимает всех, такой вот дикий». 34 «О, чтоб другой тебя не укусил! Пока он здесь, дай мне ответ нетрудный, Скажи, кто он», — его я попросил. 37 Он молвил: «Это Мирры безрассудной Старинный дух, той, что плотских утех С родным отцом искала в страсти блудной, 40 Она такой же с ним свершила грех, Себя подделав и обману рада,[441] Как тот, кто там бежит, терзая всех, 43 Который, пожелав хозяйку стада, Подделал старого Буозо, лег И завещанье совершил, как надо».[442] 46 Когда и тот, и этот стал далек Свирепый дух, мой взор, опять спокоен, К другим несчастным[443] обратиться мог. 49 Один совсем как лютня был устроен; Ему бы лишь в паху отсечь долой Весь низ, который у людей раздвоен. 52 Водянка порождала в нем застой Телесных соков, всю его середку Раздув несоразмерно с головой. 55 И он, от жажды разевая глотку, Распялил губы, как больной в огне, Одну наверх, другую к подбородку. 58 «Вы, почему-то здравыми вполне Сошедшие в печальные овраги, — Сказал он нам, — склоните взор ко мне! 61 Вот казнь Адамо, мастера-бедняги! Я утолял все прихоти свои, А здесь я жажду хоть бы каплю влаги. 64 Все время казентинские ручьи, С зеленых гор свергающие в Арно По мягким руслам свежие струи, 67 Передо мною блещут лучезарно. И я в лице от этого иссох; Моя болезнь, и та не так коварна. 70 Там я грешил, там схвачен был врасплох, И вот теперь — к местам, где я лукавил, Я осужден стремить за вздохом вздох. вернуться

433

Капоккьо, сожженный в Сьене в 1293 г., был школьным товарищем Данте. Он обладал удивительным даром подражания.

вернуться

434

Юнона воспылала… гневом на фивян — потому что Юпитер полюбил Семелу, дочь фиванского царя Кадма. Приняв образ ее кормилицы, она подала ей совет упросить Юпитера явиться ей во всей его славе, и это зрелище испепелило Семелу (Р., XXI, 5–6). Затем она обратила свою месть на Ино, сестру Семелы, вскормившую ее сына Вакха. Она ввергла в безумие мужа Ино, орхоменского царя Афаманта, и тот, приняв свою жену и сыновей за львицу и львят, размозжил о камень одного из них, Леарха. С другим младенцем, Меликертом, обезумевшая Ино бросилась в море (Метам., III, 259–317; IV, 416–529).

вернуться

435

Гекуба — вдова троянского царя Приама. Когда погибли Троя и Приам, Гекубе, в плену у греков, довелось увидеть умерщвление своей дочери Поликсены, принесенной в жертву тени Ахилла, и найти на морском берегу труп своего последнего сына Полидора. Приам доверил его фракийскому царю Полиместору, но тот убил его, чтобы завладеть привезенными им сокровищами. Гекуба вырвала убийце глаза, но от пережитых потрясений сошла с ума и залаяла, как пес (Метам., XIII, 404–575).

вернуться

436

Но ни троянский гнев, ни ярость Фив — то есть ни гнев Гекубы, ни ярость Афаманта.

вернуться

437

Две бледных голых тени — Джанни Скикки (ст. 31) и Мирра (ст. 37), поддельщики людей, то есть выдававшие себя за других.

вернуться

438

Капоккьо — см. А., XXIX, 133–139.

вернуться

439

Джанни Скикки — см. прим. 25 и 42–45.

вернуться

440

Аретинец — Триффолино (А., XXIX, 109–120 и прим.).

вернуться

441

Мирра (см. прим. 25), дочь Кинира, кипрского царя, воспылала грешной любовью к своему отцу и, пользуясь чужим именем и темнотой, утоляла свою страсть. Отец, раскрыв обман, хотел ее убить, но Мирре удалось бежать. Боги, по ее просьбе, превратили ее в мирровое дерево (Метам., XV 298–524).

вернуться

442

Как тот, кто там бежит — то есть Джанни Скикки деи Кавальканти, флорентиец (ст. 31). Когда умер старый Буозо да Винчигверра Доната, его племянник Симоне, брат Буозо Донати, казнимого среди воров (А., XXV, 141), и отец Форезе (см. прим. Ч., XXIII, 48), боясь, не оставил ли старик завещания в пользу других, обратился за помощью к Джанни Скикки. Джанни лег в постель покойника и, подражая его голосу, продиктовал нотариусу завещание, в котором назначал кое-какие гроши на богоугодные дела, в свою пользу — шестьсот золотых флоринов и прекрасную лошачиху, «хозяйку стада», стоившую огромных денег, а остальное — Симоне.

вернуться

443

К другим, несчастным — Это поддельщики денег, раздутые водянкой и мучимые жаждой, и поддельщики слов (лжецы и клеветники), терзаемые лихорадкой и головной болью.