46 Будь у меня защита от огня, Я бросился бы к ним с тропы прибрежной, И мой мудрец одобрил бы меня; 49 Но, устрашенный болью неизбежной, Я побоялся кинуться к теням И к сердцу их прижать с приязнью нежной. 52 Потом я начал: «Не презренье к вам, А скорбь о вашем горестном уделе Вошла мне в душу, чтоб остаться там, 55 Когда мой вождь, завидев вас отселе, Сказал слова, явившие сполна, Что вы такие, как и есть на деле. 58 Отчизна с вами у меня одна; И я любил и почитал измлада Ваш громкий труд и ваши имена. 61 Отвергнув желчь, взыскую яблок сада, Обещанного мне вождем моим; Но прежде к средоточью[212] пасть мне надо». 64 «Да будешь долго ты руководим, — Ответил он, — душою в теле здравом; Да светит слава по следам твоим! 67 Скажи: любовь к добру и к честным нравам Еще живет ли в городе у нас, Иль разбрелась давно по всем заставам? 70 Гульельмо Борсиере, здесь как раз Теперь казнимый, — вон он там, в пустыне, — Принес с собой нерадостный рассказ».[213] 73 «Ты предалась беспутству и гордыне, Пришельцев и наживу обласкав, Флоренция, тоскующая ныне!» 76 Так я вскричал, лицо мое подняв; Они переглянулись, вняв ответу, Подобно тем, кто слышит, что был прав. 79 «Когда все просьбы так легко, как эту, Ты утоляешь, — отклик их гласил, — Счастливец ты, дарящий правду свету! 82 Да узришь снова красоту светил, Простясь с неозаренными местами! Тогда, с отрадой вспомянув: «Я был», 85 Скажи другим, что ты видался с нами!» И тут они помчались вдоль пути, И ноги их казались мне крылами. 88 Нельзя «аминь» быстрей произнести, Чем их сокрыли дали кругозора; И мой учитель порешил идти. 91 Я двинулся вослед за ним; и скоро Послышался так близко грохот вод, Что заглушил бы звуки разговора. 94 Как та река, которая свой ход От Монте-Везо в сторону рассвета По Апеннинам первая ведет, 97 Зовясь в своем верховье Аквакета, Чтоб устремиться к низменной стране И у Форли утратить имя это, 100 И громыхает вниз по крутизне, К Сан-Бенедетто Горному спадая,[214] Где тысяча вместилась бы вполне,[215] — 103 Так, рушась вглубь с обрывистого края, Мы слышали, багровый вал гремит, Мгновенной болью ухо поражая. 106 Стан у меня веревкой был обвит; Я думал ею рысь поймать когда-то, Которой мех так весело блестит. 109 Я снял ее и, повинуясь свято, Вручил ее поэту моему, Смотав плотней для лучшего обхвата. 112 Он, боком став и так, чтобы ему Не зацепить за выступы обрыва, Швырнул ее в зияющую тьму.[216] 115 «На странный знак не странное ли диво, — Сказал я втайне, — явит глубина, Раз и учитель смотрит так пытливо?» 118 Увы, какая сдержанность нужна Близ тех, кто судит не одни деянья, Но видит самый разум наш до дна! 121 «Сейчас всплывет, — сказал наставник знанья, — То, что я жду и сам ты смутно ждешь; Сейчас твой взор достигнет созерцанья». 124 Мы истину, похожую на ложь, Должны хранить сомкнутыми устами, Иначе срам безвинно наживешь; 127 Но здесь молчать я не могу; стихами Моей Комедии[217] клянусь, о чтец, — И милость к ней да не прейдет с годами, — вернуться

212

К средоточью — то есть к центру земли.

вернуться

213

Гульельмо Борсиере, недавно принесший старым воинам «нерадостный рассказ» об их отечестве, — флорентиец, пользовавшийся большим влиянием во многих знатных домах Италии.

вернуться

214

Как та река… — река Монтоне. На пространстве от горы Монте-Везо (Монвизо) в Пьемонте, где берет начало По, к востоку (в сторону рассвета) это — первая из рек, стекающих с Апеннинского хребта, которая ведет «свой ход», то есть впадает не в По, а прямо в Адриатическое море. Возле монастыря и селения Сан-Бенедетто Горного она образует водопад.

вернуться

215

Где тысяча вместилась бы вполне — Одно из старых толкований гласит: «Этот богатый монастырь мог бы вместить тысячу монахов или бедных, но его доходами пользуется немногочисленная братия».

вернуться

216

Веревка — Одни из старых комментаторов видят в ней эмблему коварства, при помощи которого Данте в былое время думал «поймать рысь», то есть обольщать женщин (рысь — сладострастие; А., I, 32). Другие, наоборот, — эмблему воздержания, которым он хотел «поймать рысь», то есть одолеть сладострастие.

вернуться

217

Моей Комедии — Называя свою поэму комедией (здесь и А., XXI, 2), Данте пользуется средневековой терминологией: комедия, как он поясняет в письме к Кангранде, — всякое поэтическое произведение среднего стиля с устрашающим началом и благополучным концом, написанное на народном языке; трагедия — всякое поэтическое произведение высокого стиля с восхищающим и спокойным началом и ужасным концом. Поэтому у Данте Вергилий называет свою «Энеиду» трагедией (А., XX, 113). Наименование «Божественная» было придано Дантовой Комедии уже впоследствии, как дань восхищения.