7 И где ложилась тень моя, там ало Казалось пламя; и толпа была, В нем проходя, удивлена немало. 10 Речь между ними обо мне зашла, И тень, я слышал, тени говорила: «Не таковы бесплотные тела». 13 Иные подались, сколь можно было, Ко мне, стараясь, как являл их вид, Ступать не там, где их бы не палило. 16 «О ты, кому почтительность[933] велит, Должно быть, сдерживать поспешность шага, Ответь тому, кто жаждет и горит![934] 19 Не только мне ответ твой будет благо: Он этим всем нужнее, чем нужна Индийцу или эфиопу влага. 22 Скажи нам, почему ты — как стена Для солнца, словно ты еще не встретил Сетей кончины». Так из душ одна[935] 25 Мне говорила; я бы ей ответил Без промедленья, но как раз тогда Мой взгляд иное зрелище приметил. 28 Навстречу этой новая чреда Шла по пути, объятому пыланьем, И я помедлил, чтоб взглянуть туда. 31 Вдруг вижу — тени, здесь и там, лобзаньем Спешат друг к другу на ходу прильнуть И кратким утешаются свиданьем. 34 Так муравьи, столкнувшись где-нибудь, Потрутся рыльцами, чтобы дознаться, Быть может, про добычу и про путь. 37 Но только миг объятья дружбы длятся, И с первым шагом на пути своем Одни других перекричать стремятся, — 40 Те, новые: «Гоморра и Содом!»,[936] А эти: «В телку лезет Пасифая[937], Желая похоть утолить с бычком!» 43 Как если б журавлей летела стая — Одна к пескам, другая на Рифей,[938] Та — стужи, эта — солнца избегая, 46 Так расстаются две чреды теней, Чтоб снова петь в слезах обычным ладом И восклицать про то, что им сродней. 49 И двинулись опять со мною рядом Те, что меня просили дать ответ, Готовность слушать выражая взглядом. 52 Я, видя вновь, что им покоя нет, Сказал: «О души, к свету мирной славы Обретшие ведущий верно след, 55 Мой прах, незрелый или величавый, Не там остался: здесь я во плоти, Со мной и кровь ее, и все суставы. 58 Я вверх иду, чтоб зренье обрести: Там есть жена,[939] чья милость мне дарует Сквозь ваши страны смертное нести. 61 Но, — и скорее да восторжествует Желанье ваше, чтоб вас принял храм Той высшей тверди, где любовь ликует, — 64 Скажите мне, а я письму предам, Кто вы и эти люди кто такие, Которые от вас уходят там». 67 Так смотрит, губы растворив, немые От изумленья, дикий житель гор, Когда он в город попадет впервые, 70 Как эти на меня стремили взор. Едва с них спало бремя удивленья, — Высокий дух дает ему отпор, — 73 «Блажен, кто, наши посетив селенья, — Вновь начал тот, кто прежде говорил, — Для лучшей смерти черплет наставленья! 76 Народ, идущий с нами врозь, грешил Тем самым, чем когда-то Цезарь клики «Царица» в день триумфа заслужил.[940] 79 Поэтому «Содом» гласят их крики, Как ты слыхал, и совесть их язвит, И в помощь пламени их стыд великий. 82 Наш грех, напротив, был гермафродит; Но мы забыли о людском законе, Спеша насытить страсть, как скот спешит, 85 И потому, сходясь на этом склоне, Себе в позор, мы поминаем ту, Что скотенела, лежа в скотском лоне.[941] вернуться

933

Почтительность — к Вергилию и к Стацию, идущим впереди.

вернуться

934

Жаждет услышать ответ и горит в очищающем пламени.

вернуться

935

Из душ одна — Гвидо Гвиницелли (см. ст. 74 и 91).

вернуться

936

Гоморра и Содом — по библейской легенде, города, спаленные богом за противоестественный разврат их обитателей.

вернуться

937

Пасифая — см. прим. А., XII, 12–13.

вернуться

938

Одна к пескам — Африки, другая на Рифей — к северным горам.

вернуться

939

Там есть жена — дева Мария (см. А., II, 94–99).

вернуться

940

Цезарь грешил содомией с царем Вифинии Никомедом, чем и заслужил прозвище «царицы» и насмешки во время галльского триумфа.

вернуться

941

Наш грех, напротив, был гермафродит — то есть: «Это была любовь двух полов, но по-скотски безудержная. Поэтому, «себе в позор», мы и поминаем Пасифаю».