73 Который все, что там росло, вбирает; И вот душа, слиянная в одно, Живет, и чувствует, и постигает. 76 И если то, что я сказал, темно, Взгляни, как в соке, что из лоз сочится, Жар солнца превращается в вино. 79 Когда ж у Лахезис[926] весь лен ссучится, Душа спешит из тела прочь, но в ней И бренное, и вечное таится. 82 Безмолвствуют все свойства прежних дней; Но память, разум, воля — те намного В деянии становятся острей. 85 Она летит, не медля у порога, Чудесно к одному из берегов;[927] Ей только здесь ясна ее дорога. 88 Чуть дух очерчен местом, вновь готов Поток творящей силы излучаться, Как прежде он питал плотской покров. 91 Как воздух, если в нем пары клубятся И чуждый луч их мгла в себе дробит, Различно начинает расцвечаться, 94 Так ближний воздух принимает вид, В какой его, воздействуя, приводит Душа, которая внутри стоит.[928] 97 И как сиянье повсеместно ходит За пламенем и неразрывно с ним, Так новый облик вслед за духом бродит 100 И, так как тот через него стал зрим, Зовется тенью; ею создаются Орудья чувствам — зренью и другим. 103 У нас владеют речью и смеются, Нам свойственны и плач, и вздох, и стон, Как здесь они, ты слышал, раздаются. 106 И все, чей дух взволнован и смущен, Сквозит в обличье тени; оттого-то И был ты нашим видом удивлен».[929] 109 Последнего достигнув поворота, Мы обратились к правой стороне, И нас другая заняла забота. 112 Здесь горный склон — в бушующем огне, А из обрыва ветер бьет, взлетая, И пригибает пламя вновь к стене; 115 Нам приходилось двигаться вдоль края, По одному; так шел я, здесь — огня, А там — паденья робко избегая. 118 «Тут надо, — вождь остерегал меня, — Глаза держать в поводьях неустанно, Себя все время от беды храня». 121 «Summae Deus clementiae»,[930] — нежданно Из пламени напев донесся к нам; Мне было все же и взглянуть желанно, 124 И я увидел духов, шедших там; И то их путь, то вновь каймы полоска Мой взор распределяли пополам. 127 Чуть гимн умолк, как «Virum non cognosco!»[931] — Раздался крик. И снова песнь текла, Подобием глухого отголоска. 130 И снова крик: «Диана не могла В своем лесу терпеть позор Гелики,[932] Вкусившей яд Венеры». И была 133 Вновь песнь; и вновь превозносили клики Жен и мужей, чей брак для многих впредь Явил пример, безгрешностью великий. 136 Так, вероятно, восклицать и петь Им в том огне все время полагалось; Таков бальзам их, такова их снедь, 139 Чтоб язва наконец зарубцевалась.

Песнь двадцать шестая

Круг седьмой (продолжение)1 Пока мы шли, друг другу вслед, по краю И добрый вождь твердил не раз еще: «Будь осторожен, я предупреждаю!» — 4 Мне солнце било в правое плечо И целый запад в белый превращало Из синего, сияя горячо; вернуться

926

Лахезис — см. прим. Ч., XXI, 25.

вернуться

927

К одному из берегов — к устью Тибра или к берегу Ахерона (см. прим. Ч., II, 94-105).

вернуться

928

Здесь Данте расходится с Фомой Аквинским, утверждавшим, что душа, покинув тело, становится вполне бестелесной.

вернуться

929

Вечный строй я излагаю… — Стаций излагает, близко следуя Фоме Аквинскому (см. прим. Р., X, 82), учение об утробной жизни человека, о происхождении разумной души и о посмертном ее существовании в бестелесной оболочке.

вернуться

930

«Summae Deus clementiae» (лат.) — «Бог высшей милости» — начальные слова молитвы о ниспослании душевной и телесной чистоты.

вернуться

931

«Virum non cognoso!» (лат.) — «Мужа не знаю!» — слова девы Марии.

вернуться

932

Позор Гелики — Диана изгнала из своего леса нимфу Гелику (Каллисто), обесчещенную Юпитером. Ревнивая Юнона превратила Гелику в медведицу, но Юпитер вознес ее на небо вместе с ее сыном Аркадом, в виде созвездий Большой Медведицы и Волопаса (Метам., II, 401–530) (ср. Р., XXXI, 32–33).