28 Его душа, сестра тебе и мне, Не обладая нашей мощью взгляда, Идти одна не может к вышине. 31 И вот я призван был из бездны Ада Его вести, и буду близ него, Пока могу руководить, как надо. 34 Но, может быть, ты знаешь: отчего Встряслась гора и возглас ликованья Объял весь склон до влажных стоп его?» 37 Спросив, он мне попал в ушко желанья Так метко, что и жажда смягчена Была одной отрадой ожиданья. 40 Тот начал так: «Гора отрешена Ото всего, в чем нарушенье чина И в чем бы оказалась новизна. 43 Здесь перемен нет даже и помина: Небесного в небесное возврат И только — их возможная причина. 46 Ни дождь, ни иней, ни роса, ни град, Ни снег не выпадают выше грани Трех ступеней у загражденных врат.[855] 49 Нет туч, густых иль редких, нет блистаний, И дочь Фавманта в небе не пестра, Та, что внизу живет среди скитаний.[856] 52 Сухих паров[857] не ведает гора Над сказанными мною ступенями, Подножием наместника Петра. 55 Внизу трясет, быть может, временами, Но здесь ни разу эта вышина Не сотряслась подземными ветрами.[858] 58 Дрожит она, когда из душ одна Себя познает чистой, так что встанет Иль вверх пойдет; тогда и песнь слышна. 61 Знак очищенья — если воля взманит Переменить обитель,[859] и счастлив, Кто, этой волей схваченный, воспрянет. 64 Душа и раньше хочет; но строптив Внушенный божьей правдой, против воли, Позыв страдать, как был грешить позыв. 67 И я, простертый в этой скорбной боли Пятьсот и больше лет, изведал вдруг Свободное желанье лучшей доли. 70 Вот отчего все дрогнуло вокруг, И духи песнью славили гремящей Того, кто да избавит их от мук». 73 Так он сказал; и так как пить тем слаще, Чем жгучей жажду нам пришлось терпеть, Скажу ль, как мне был в помощь говорящий? 76 И мудрый вождь: «Теперь я вижу сеть, Вас взявшую, и как разъять тенета, Что зыблет гору и велит вам петь. 79
Но кем ты был — узнать моя забота, И почему века, за годом год, Ты здесь лежал — не дашь ли мне отчета?» 82 «В те дни, когда всесильный царь высот Помог, чтоб добрый Тит отмстил за раны, Кровь из которых продал Искарьот,[860] — 85 Ответил дух, — я оглашал те страны Прочнейшим и славнейшим из имен,[861] К спасению тогда еще не званный. 88 Моих дыханий был так сладок звон, Что мною, толосатом[862], Рим пленился, И в Риме я был миртом осенен. 91 В земных народах Стаций не забылся. Воспеты мной и Фивы и Ахилл, Но под второю ношей я свалился.[863] 94 В меня, как семя, искру заронил Божественный огонь, меня жививший, Который тысячи воспламенил; 97 Я говорю об Энеиде, бывшей И матерью, и мамкою моей, И все, что труд мой весит, мне внушившей. 100 За то, чтоб жить, когда среди людей Был жив Вергилий, я бы рад в изгнанье[864] Провесть хоть солнце[865] свыше должных дней». 103 Вергилий на меня взглянул в молчанье, И вид его сказал: «Будь молчалив!» Но ведь не все возможно при желанье. вернуться
855
У загражденных врат — то есть у врат Чистилища.
вернуться
856
Дочь Фавманта — Ирида, вестница богов, преимущественно Юноны, олицетворение радуги.
вернуться
857
Сухие пары, по Аристотелю, порождают ветер.
вернуться
858
Подземными ветрами, по Аристотелю же, вызываются землетрясения.
вернуться
859
Переменить обитель — то есть вознестись из Чистилища в Рай.
вернуться
860
Добрый Тит отмстил… — Тит, сын и наследник императора Веспасиана, разрушил Иерусалим в 70 г. (см. прим. Р., VI, 88–93).
вернуться
861
Прочнейшим и славнейшим из имен — то есть именем поэта.
вернуться
862
Толосатом — то есть уроженцем Толосы (ныне Тулуза) в Галлии. На самом деле Стаций родился в Неаполе, но в средние века его смешивали с толосанским ритором Луцием Стацием Урсулом.
вернуться
863
Но под второю ношей я свалился — Стаций умер, не дописав своей второй поэмы, «Ахиллеиды».
