– За всех плавающих, путешествующих, летающих, едущих! –

пронзительно закричал.

– За станцию, вокзал, разъезд, причал!

За пятна мазута на шпалах. За проводниц усталых. За опилки чая в квадратах бумаги. За трусливых снегов белые флаги. За скамейки где спим ожидая поезд За буфеты где буфетчица в жирной помаде шарит собачьим глазом по полкам у сметы расчетливой не в накладе Нас много – у ржавых рельс на примете в пасынках у расписаний в крестниках у тебя ожидальный зал

– Бог с вами, беспокойные дети.

Хотите – превращу эту церковь в вокзал? АНТИФОН: Благослови, душе моя, Господа, и не забывай всех воздаяний Его, и да обновится, яко орля, юность твоя… ИРКУТСКИЙ ВОКЗАЛ Скамья ожидальная. Грязи полно. И чистое небо в дверях. За пазухой греет сухое вино Безумный старик в газырях. Татарские лица, бурятская кровь, Монголия рядом, – гляди! Гляди – крест холодных полярных ветров На гордой байкальской груди. И, углем груженный, проходит состав. И скорый, где люди не спят, А курят, над сальной колодой устав Клясть мир, что не нами заклят! Вокзальные лики! Мой люд золотой! Сибиринка горестных скул! Пройдешь – и усну под Твоею пятой, Как дед, как отец мой уснул. Из кружки напиться. Достать из мешка Хвост омуля, черный ломоть. О, жизнь так мала. А земля далека. И каждый транзитный – Господь. Он в каждом лице, в каждой смуглой руке, В мазуте мозольных кистей, Он в спящем, усохшем как хлеб старике И родинках тощих детей. И я так спала! И я так же плыла В ковчеге, где холод и грязь – За крохою счастья! За блесткой тепла, И плача во сне, и смеясь! А счастье – насыпать песчаную соль На черствый дорожный ржаной… Душа моя, вспомни – доселе, дотоль – Кто ехал и плакал со мной. ХЛЕБ В золотой епитрахили я стою одна. А в оконную решетку – яблоком – Луна. Лью вино в святую чашу. В хлеб вонжу копье. Вот и вся тут радость наша, счастие мое. Хлеб отрежет нож кухонный. Запахи вдохну. На стекле – узор морозный… Дань отдам вину. Чтоб забыть, как на вокзале девочка спьяна Бормотала: «Поглядите, что же за Луна!.. Ах вы, кобели слепые, – что за желтизна!.. Вот закуской лезет в руки!.. Только – без вина… Не тяните!.. Вам бы – лапать… Я сама пойду…» Ей бы где-нибудь поплакать. Повыть на звезду. Смех упорный во все горло: “И пила, и пью!..» Я с вином и хлебом голо в алтаре стою. ИОАНН КРЕСТИТЕЛЬ. ИКОНА Ты в парке городском – один. Ты – бакенщик. А что зимою? Нельзя же по миру – с сумою… И сам себе ты господин. За пазухой согреешь то, за чем в толпе огромной, втертый В нее винтом, порвал пальто, а вышел вон – добычей гордый. С тобой хочу я есть и пить. Меня никто здесь не осудит. Ведь зельем стужи не избыть, а старость щиколотки студит. Стакан буфетный… Ветер, вей! О бакенщик, ты зимний житель. Да нет. Ты первый из людей – последний Иоанн Креститель. Рабочей выгнутой рукой ты сцепишь кружку, как клещами. Ты зажигаешь над рекой огни, чтоб путь нам освещали. О бакенщик, скажи мне путь! Предтеча – тот, кто рядом с нами. Давай – за тех, кому уснуть в ночи под царскими снегами. И выпил он, и мне сказал:

– Согрелась?.. – и рукав понюхал.

А за спиною мерз вокзал. И молоток отбойный ухал. И в ватнике он предо мной поднялся – так взмывают свечи, шатаясь, – маленький, хмельной, последний Иоанн Предтеча. И выдохнул:

– Родится такой человек, вроде Христа…

И все перевернет… А дотоле – плачь, народ. Нет на нас ни кнута, ни креста. Все распоганили, а теперь – возвести Заново?.. Это поищи дураков… Дело сделано – и прощай-прости. И – аминь во веки веков. АНТИФОН: «Изыдет дух его и возвратится в землю свою…» Я метнулась в сторону. Синяя моя риза, Вышитая золотыми павлинами, – полетела! Свечи задела! Стало видно снизу Прихожанам – мое крепкое тело. Что есть одежды? Пелены да ткани… Страшно мне, страшно!.. Идет ко мне из мрака Старик – без слов, без мольбы, без покаяний. А у ног его – то ли волк, то ли собака.