-         Сбитню горячего — глотку обожжешь!..

Площадь — бочка смоляная — вся кипела слухом, И горел в ряду Охотном над мехами нож! Ландышами — зубы торговки краснолицей. В лентах — боярышня: испила вина! Над звенящей площадью, над сенной столицей – В небесах морозных — лимонная Луна… И внезапно еретик длань простер худую. И священник в ризе поглядел туда, Где над смертною толпою, плача, негодуя, В небесах с ума сходила Дикая Звезда. И юродивый заплакал, медный грош целуя! И румяной бабочке было невдомек, Что Звезду по небу вел, гордую, босую, За руку лучистую — молчаливый Бог. На нее не глядел скоморох площадный. На нее не глядел сытый иерей. На нее не глядел царь беспощадный, Глыбой злата выкатясь из теремных дверей! И когда Она дошла до Лобного места И над кровью поднялась, что отер палач, Стала светлою Она, светлая Невеста! И послышался с небес приглушенный плач. Это плакала Она над людским позором. Это закричала:

– Звезды! Помогите им!

…А за храмом нищенка целовалась с вором. И живот ее торчал куполом тугим. СОЗДАНИЕ ЛУНЫ И СОЛНЦА Я небо выделаю кожей. Я пьян. Я женщину слеплю Из глины, вервия, рогожи. Я, дураки, ее люблю. Поэт – от края неба вышел, До края неба он дойдет. Лист легкого уже не дышит, Хрипит. Поэт вот-вот умрет. Я сделать женщину успею. Рука трясется. Губы – в ковш С вином. Глаз правый пламенеет Ее: с великим Солнцем схож. А левый глаз – Луна большая. Планеты – соль ее зубов. Я небо с кровью намешаю. С землей сотру тебя, любовь. Твой голос – гром. Гроза – хрипенье. А слезы выхлещут дождем Меня, мое гундосье пенье, Мой лоб, как жирный чернозем. Земля, уста свои разверзни! Глядите, Солнце и Луна, На грязью крашенные песни, На жизнь, что небу не нужна! Да, это я – Овидий, кто ли – Спинной хребет мой – Млечный Путь – Создал Луну и Солнце боли, Венеру клал себе на грудь! Венеру… – …в лупанар, мальчишка… За опиумом… за врачом… За девкой, нищей римской мышкой, Что зарыдает за плечом. ОРГАН Ночная репетиция. Из рам Плывут портреты – медленные льдины. Орган стоит. Он – первобытный храм, Где камень, медь и дерево – едины. Прочь туфли. Как в пустыне – босиком, В коротком платье, чтобы видеть ноги, Я подхожу – слепящим языком Огонь так лижет идолов убогих. Мне здесь разрешено всю ночь сидеть. Вахтерша протянула ключ от зала. И мне возможно в полный голос спеть То, что вчера я шепотом сказала. На пульте – ноты. Как они темны Для тех, кто шифра этого – не знает!.. Сажусь. Играть? Нет, плакать. Видеть сны – О том лишь, как живут и умирают. Я чувствовала холод звездных дыр. Бредовая затея святотатца – Сыграть любовь. И старая, как мир – И суетно, и несподручно браться. Я вырывала скользкие штифты. Я мукой музыки, светясь и мучась, Вдруг обняла тебя, и то был ты, Не дух, но плоть, не случай был, но участь! И чтоб слышней был этот крик любви, Я ость ее, и кость ее, и пламя Вгоняла в зубы-клавиши: живи Регистром vox humana между нами! А дерево ножной клавиатуры Колодезным скрипело журавлем. Я шла, как ходят в битву напролом, Входила в них, как в землю входят буры, Давила их, как черный виноград По осени в гудящих давят чанах, – Я шла по ним к рождению, назад, И под ногами вся земля кричала! Как будто Солнце, сердце поднялось. Колени розовели в напряженье. Горячих клавиш масло растеклось, Познав свободу взрыва и движенья. Я с ужасом почувствовала вдруг Живую скользкость жаркой потной кожи И под руками – плоть горячих рук, Раскрывшихся в ответной острой дрожи… Орган, раскрыв меня сухим стручком, Сам, как земля, разверзшись до предела, Вдруг обнажил – всем зевом, языком И криком – человеческое тело. Я четко различала голоса. Вот вопль страданья – резко рот распялен – О том, что и в любви сказать нельзя В высоких тюрьмах человечьих спален. Вот тяжкий стон глухого старика – Над всеми i стоят кресты и точки, А музыка, как никогда, близка – Вот здесь, в морщине, в съежившейся мочке… И – голос твой. Вот он – над головой. Космически, чудовищно усилен, Кричит он мне, что вечно он живой И в самой смертной из земных давилен! И не руками – лезвием локтей, Щеками, чья в слезах, как в ливнях, мякоть, Играю я – себя, тебя, детей, Родителей, людей, что нам оплакать! Играю я все реки и моря, Тщету открытых заново Америк, Все войны, где бросали якоря, В крови не видя пограничный берег! Играю я у мира на краю. Конечен он. Но я так не хотела! Играю, забирая в жизнь свою, Как в самолет, твое худое тело! Летит из труб серебряных огонь. В окалине, как в изморози черной, Звенит моя железная ладонь, В ней – пальцев перемолотые зерна… Но больше всех играю я тебя. Я – без чулок. И на ногах – ожоги. И кто еще вот так возьмет, любя, До боли сжав, мои босые ноги?! Какие-то аккорды я беру Укутанной в холстину платья грудью – Ее тянул младенец поутру, Ухватываясь крепко, как за прутья! Сын у меня. Но, клавиши рубя, Вновь воскресая, снова умирая, Я так хочу ребенка от тебя! И я рожу играючи, играя! Орган ревет. Орган свое сыграл. Остался крик, бескрайний, как равнина. Остался клавиш мертвенный оскал Да по углам и в трубах – паутина. Орган ревет. И больше нет меня! Так вот, любовь, какая ты! Скукожит В комок золы безумием огня, И не поймешь, что день последний прожит. Ты смял меня, втянул, испепелил. Вот музыки владетельная сила! Когда бы так живую ты любил. Когда бы так живого я любила… И будешь жить. Закроешь все штифты. Пусть кузня отдохнет до новых зарев. И ноты соберешь без суеты, Прикрыв глаза тяжелыми слезами. О, тихо… Лампа сыплет соль лучей. Консерваторская крадется кошка Дощатой сценой… В этот мир людей Я возвращаюсь робко и сторожко. Комком зверья, неряшливым теплом Лежит на стуле зимняя одежда. И снег летит беззвучно за стеклом – Без права прозвучать… и без надежды. Босые ноги мерзнут: холода. Я нынче, милый, славно потрудилась. Но так нельзя безмерно и всегда. Должно быть, это Божеская милость. А слово “милость” слаще, чем “любовь” – В нем звуки на ветру не истрепались… На клавишах – осенним сгустком – кровь. И в тишине болит разбитый палец. И в этой напряженной тишине, Где каждый скрип до глухоты доводит, Еще твоя рука горит на мне, Еще в моем дому живет и бродит… Ботинки, шарф, ключи… А там пурга, Как исстари. И в ноздри крупка снега Вонзается. Трамвайная дуга Пылает, как горящая телега. Все вечно на изменчивой земле. Рентгеном снег, просвечивая, студит. Но музыки в невыносимой мгле, Такой, как нынче, никогда не будет. Стою одна в круженье белых лент, Одна в ночи и в этом мире белом. И мой орган – всего лишь Инструмент, Которым Вечность зимнюю согрела. ЮЖНАЯ СТЕНА ФРЕСКА ДЕВЯТАЯ. ТЕНЬ СТРЕЛЫ ОТЦА ЦАРСТВО МЕРТВЫХ Ни сна, ни отдыха душе, и ни куска, и ни угла… Я в Царстве Мертвых. Я уже реку теней переплыла. Еще по жилам кровь течет. Еще дышу, и ем, и пью. Но мертвых звезд тяжелый ход внутри осветит грудь мою. И озарит: любви скелет. И выхватит из тьмы: ребро. Жила, живая, много лет. Да пламя выело нутро. Да Время выгрызло мне плоть. Да звезды выжгли соль очей. Я в Царстве Мертвых. Мой Господь распят, разъят в ночи ночей – Где я орала, кровь текла, где снега ткань, собачий вой… Где я любила и жила. Где ты любил меня – живой. ЧУЖБИНА Мне холодно. Свернусь червем в бочонке – ледяные доски. В слепящей мгле – ползу кротом. Ношу чужой тоски обноски. Сабвей да маркет – вот мой дом. Чужой язык – на слэнге крою. Плыву в неонах – кораблем. В ночи Манхэттэна – Луною. Я, грязная!.. – сезонь и шваль, я, лупоглазая совища, Измерившая близь и даль тесово-голым телом нищим, Глодавшая кусок в дыму на станции, в мазутной фреске, – Я – здесь?!.. Уж лучше бы в тюрьму. В ту камеру, где пуля – резко – Из круглой черной дырки – в грудь. Ору я песню! “Крэйзи”, – цедят. Я выживу. Я как-нибудь. А мне во шрамы – роскошь целят. Я русская! – кричу, воплю, в поту, во краске, вздувши жилы, – Я русская! – смерть проколю крестом-копьем в груди могилы, – Я русская!.. – нам воевать – что хлебы печь!.. а печь нам хлебы – Что плоть нагую целовать в сухом снегу, под дегтем-небом! А целовать – стрелять нам в рот. Из автомата и навскидку. А смерть – то океанский Плот. Переплывем судьбу и пытку. Я русская!.. – а вы мне – сок на мельхиорах с вензелями, Машинный видеобросок, постелей золотое пламя?! – Да я на шпалах проспала! Рубахи из крапивы шила… Да я из кружек дым пила, крошеным углем хлеб солила… – А вы с ухмылочкой-змеей – корсаж мне кружевной, чулочки Лучистые?!.. …Подвал. Зимой Не топят. Лопаются почки Промерзших окон. Свечи. Гарь. Обмажусь здесь родною сажей. Перекрещусь на киноварь горящей хвощевидной пряжи Кос Магдалины – на ночной иконе Брайтона-Распятья. Я русская. Отдайте мой заплечь-мешок, рванину-платье. Здесь льют за шиворот коньяк. Здесь в баб втирают сливки, мяту. Хриплю кондовый свой Кондак: не быть Спасителю распяту В застольях – устрицами, ни – на принтерах – гвоздями клавиш Компьютерных!.. Горят огни. Огнями Новый Свет восславишь. Уйду отсель я. Улечу. Сорвусь. Путь выгрызу зубами. Но прежде мир я излечу. Юродивая, меж гробами Пойду – и выну из земли, из тьмы врожденного безболья Людей: о, снова – для петли! Для ветра в грудь – во звездном поле! О Поле Белое мое. Хлад. Полночь Рыбы ножевые. Кривые рельсы. Звезд белье. Люблю вас. Мертвые. Живые. Люблю. Не надобно даров, шелков, и золота, и смирны, И ладана. В ночи миров – мой Лунный Лик, сосуд кумирный. Прости мозоли на ступнях. Прости сермяжную гордыню. Я русская. В ста языках означен взор морозный, синий. Оборван срок вкушать, жиреть. Ножом техасским вскрою жилы: О, ешьте, пейте. Завтра – смерть. Но не в чужбинную могилу Ложусь – а в дивный краснозем, под пух снегов, под лапок грачьих Кресты! Чужой, роскошный дом, Прощай. Прости мой лай собачий. РАСПЯТИЕ Господи! А Крест-то покореженный… Как из проволоки – тело рукокрылое… Так перед Тобой с душой стреноженной Я стою, полна рыдальной силою. Грязь пила – бездонными стаканами. Отмывалась – шаек в банях не было!.. Господи, ну глянь очами пьяными – Помолюсь Тебе из прошлой небыли. Помолюсь отцу, над рюмкой вермута: “Сильных я люблю людей!..” – кричащему. Помолюсь возлюбленному первому – Мальчику сопливому, ледащему. Помолюсь возлюбленному сотому – Машинисту в том купе зашторенном, Что на блюде мед разрезал сотовый, Чьи ладони пахли “беломориной”… Обовью власами ноги, мытые Лишь слезами, вдосталь исструенными: Пулею и миною убитого, Чохом и навеки погребенного… Господи! Сколь отпустил страдания! Я перед тобой – живая женщина. Наконец-то дождалась свидания. Наконец с Тобою я обвенчана. И, дрожа, – вот руки обвиваются Вкруг доски, пропахшей кровью, солью ли… Как по-человечьи называется Это чувство?! Страстью ли?! Любовью ли?! Буря – вся! И грудь моя вздымается Морем, взбудораженным вулканами! …Так мужчины с нами обнимаются – С пьяными, слепыми, бездыханными, Над заваркой чайною – согбенными, За кефиром малышне – спешащими, С вымотанными ночными сменами, Занавески “Примою” коптящими, С нами, заревыми Магдалинами, Чьи загривки – жизнями нагружены! …И дрожу, прижавшись журавлиною Шеей – ко Твоим стопам натруженным. СХОЖДЕНИЕ С УМА Снег – белый лис. Хвостом он заметет И век, и час, и год, уста мои и рот, И рода знак; испод; стежки и швы Морозных игл; костей; сухой травы. Я так проста. Пуста, как чан и кадь. Схожу во тьму. Мне нечего терять. Все пело. Все летело. Все ушло Водой – в пески; нутро мне обожгло, А нет нутра. Я – волос из хвоста Лисы-зимы. Святая простота. Мне надо только пить. И хлеб. И воздух – жить. Скамейку, где мне голову сложить Вокзальную ли, прачешную… – мир Такой простой, немой, из черных дыр. Навозник съел его и короед. Теперь насквозь мне слышен хор планет. Как бы рубаха ветхая моя – Пурга, слепая плева бытия: Метет, свистит… кудрит… кудесит… жжет… Пустые лица. Это мой народ. Пустые бочки тел, плечей, грудей и щек. Подковой – зубы, жгущие кусок. Одна грызня. Один удел: добыть, Пожрать, смолоть. Усы подъяв, завыть – Кровь с морды – кап – на полную Луну. Она пуста. Я в кулаке сомну Газетою – ее. Я выброшу кольцо Ее – в сугроб. Я плюну ей в лицо. Куда ни гляну – пусто. Гардероб – Ни зипуна. В еловых лапах гроб Пустой. Кого хоронят днесь?!.. Вождя?!.. На обшлагах – две запонки дождя. Пустые лица плакальщиков. Вой Пустой – над непокрытой головой. Ни мысли в ней. Я плачу это. Я. Плач. Косы. Снег. Вот вся моя семья. Вот жизнь моя. Она, как вой, пуста, Долга, тяжка, грязна, грешна, свята. Она – одна. Я это сознаю. Прими ж с поклоном чашу ты мою, Скудельный тот, тот сирый алавастр, Куда – на дно – с консолей и пилястр – Вся штукатурка ссыпалась, века… – Пустой сосуд, легчайший, как рука; Его все били, били – не разби… Его верблюды клали на горбы, А как хлебал солдат из фляги той – Под пулеметом – сласть воды Святой!.. – Он полон был. Он лил, он извергал Багряный шар. Он воды изливал Околоплодные, что серебра светлей. Поил сосцами нищих и царей. А нынче – пуст. А нынче вся зима Сошла с ума. И я сошла с ума. Луна пустая – светит голова. В ночи я ни жива и ни мертва. И я встаю. И надеваю дрань. И выхожу – в ночную позднь и рань. И я иду. Эй, ты, любимый люд! Какие шапки носят?!.. – все сожгут. Какой ты, люд, стал пышный да цветной. Павлин ли, мандарин… – а вон с сумой Кудлатый нищий, пьяный, дикий пес. И ты, мой люд, ему не вытрешь слез. Увешался мехами от ушей До срама!.. страусят и лебедей На бабские ты кички общипал, Ты, скотий кнут, ты, царь Сарданапал, Чем исковеркал ты язык родной?!.. Не лапай. Я не буду ни женой, Ни подворотной халдушкой тебе. …А пот и соль сверкают на губе… Дай вытру… дай и слезки оботру… Я среди вас ступаю на ветру Босая, и глаза мои горят, И флагом во пурге горит наряд! И вся я – Аллилуия в ночи! Меня одну не сдюжат палачи! Больницы, ямы, тюрьмы не сгноят! Мой Царский ход! Мой выезд! Мой парад! Я победила вас – тем, что ярка. Что в поднебесье – мне лишь облака Сготовлены. Что я кидаю крик Над горами монет. Кидаю лик – В собранье рыл. Кидаю хлеб-кулак Тебе, богач несчастный и бедняк, Тебе, посудомойка из чепка, Тебе, старик Матвей, тебе, Лука! Мой разум помрачен?! Всегда бывал Во мраке – свет. Всегда горел подвал Под черною тюрьмой. Всегда мерцал Во мраке – поцелуй: из всех зерцал. Темно. Слепа. Ступня по льду. Хрустит Хрящ жалкий, кость. Упала! Бог простит Тебя, кто мне подножку… под уздцы… Как надо лбом твоим горят зубцы!.. Корона… Заметает снег ее… А я пуста… И в грязное белье Завернута, как с кашею горшок… Я – твой пустой стакан… на посошок… Возьми меня, потомок ты царей. Над головой воздень. Ударь. Разбей. Устала я лишь морды созерцать. Клешни да когти жать и целовать. Точить елей, лить мирро и вино На торжников и курв – им все одно. Иду в ночи. Вот дом. Его стена, Как масло, режется звездами. Сатана Тут пировал. Как по усам текло. Разбей меня. Я тусклое стекло. Да не ослепни: меж осколков – сверк! – Алмаз: Я ЧЕЛОВЕК. Я ЧЕЛОВЕК. *** Все на свете были мальчики и девочки. Лишь одна я – кудлатая старуха. Все на свете пели песни и припевочки. Лишь одна я жужжала медной мухой. Анфилады и палаты, залы, зальчики… И халупы, и дощатые сараи… Все на свете были девочки и мальчики. Лишь одна я, старуха, умираю. Как умру – вот стану я собаченькой, Вот кощенкой стану я облезлой… Девки, девочки, пацанки, шлюхи… – мальчики… – Стану старым Ангелом над бездной. ОХОТНИК ОРИОН Сто звезд жило в небе. Сто рыжих лисиц. А я был Великий Стрелок. Дворы проходные меж сонных ресниц да снежные пули в висок. Я пьяной соседке на кухне зажег две розы в бутылке пивной. И дом мой, горбатый январский стожок, качался и плакал, хмельной. Как флаги метели хлестали меня! А я обворачивал их Вкруг шеи да щек в ярких пятнах огня, вкруг ребер звенящих, худых. А в ночь, когда бури взбегали в зенит, всплывали подлодки могил – Я чуял: летящее сердце звенит стрелой, что я в небо пустил! Тогда забывал я торговый мой век, пожары машинных рядов, И нюхал, напрягшись, звезд яростный снег во шрамах звериных следов! Тогда забывал я, как падают ниц, как тянут ладонь за куском, И видел – на черном – сто рыжих лисиц бегут пред Великим Стрелком! И так я стрелял… их в ночи убивал… о, ночку, вот ночку одну Хотя б поохотиться!.. – так целовал во тьме тетиву: как жену… Так лук свой незримый к себе прижимал, как будто молился Луне, И небо, как зверя, вдыхал!.. – понимал… – и небо – все было во мне! Во мне, жалком смертном, дурном пацане, в котором от века текла Охотничья кровь… – небо в алом огне!.. И пела, сияя, стрела, Пронзая снега, лихолетья и льды, входя под ребро рыжих лис, – И, пьяный, я плакал, целуя следы зверей – ими очи сожглись, Крестясь на бутылку, сжимая стакан – в осколки – в слепом кулаке, Великий Охотник, удачник-пахан, пылинка во Звездной Реке. ТЕНЬ СТРЕЛЫ ОТЦА Ковыль серебряные шеи приклонял. Катились громкие повозки. Звезд табуны на Север угонял Полынный ветер, медленный и плоский. А воины хрипели песню, и Кровавые мечи свои отерли О голубые травы. От любви Пересыхало золотое горло. Косички ветр трепал. Монист в ушах Не счесть. Копченой рыбой спали стрелы В узорных колчанах. Убитая душа, Дрожа, опять вселялась в тело. Собаки спали: рыжее кольцо Из лап, хвоста. Назавтра ждали снега. И ветер дул, посмертно дул в лицо Кривого колеса телеги. И воин крикнул: “Тень Стрелы Отца!” И пленницы, что поперек коней лежали, Завыли. Снег летел с небес. Конца И краю снегу не было. В начале, Когда малец выходит из яйца, Он помнит красной памятью икринок Лик матери и дрожь ребра отца И содроганья кровь, и слез суглинок. Ты помнишь Тьму?! Я – помню только Свет. Как я рвала ногтями лоно И головой, круглей доверчивых планет, Толкалась, издавая стоны. А ты не знал меня. Ты в мать вонзал копье. Они лисицей закричала. И брюхо выросло Луною у нее. Большой казан. Варилась я. Молчала. А мой отец, с косичкой, с бородой, С ножами глаз, – он стал тайменем. Светясь, он прыгал свечкой над водой И больно падал на каменья. И кровь лилась из глаз, из головы. В золу костра его вложили мясо. И съели, и пучками голубой травы Утерли рты, и только ждали пляса… Отец, отец! Как я тебя люблю! Ты птицей кружишь! Рыбой бьешься! Я лбом в сухую землю бью. Молю: Когда-нибудь ко мне… вернешься?!.. Родись опять! Иль я тебя рожу. Ты разрисуй меня, шаманку, Всем: синью неба, кровью звезд, что по ножу Течет, – ты в Царские наряды обезьянку Свою одень!.. и на руки схвати!.. Рисуй на мне смех воинов, повозки – Солому, грязь, – отец, меня прости, Что жизни я ношу обноски Твоей! А я не знаю, кто ты был. Кто брешет – Царь. Кто: пьянь и раб вонючий. Ты мать мою, смеясь, любил – И билась под тобой в падучей Сухая степь, каленая стрела, Соль озера, небесно-голубая, – Она женой твоей была, Шаманка, девочка седая. Ее убили на войне. Лица Не помню. Медным казаном укрыли. И бьется, бьется, бьется Тень Стрелы Отца В полынно-голубой траве, в небесной пыли. ПЕСНЯ МАРИНКИ. МЕЧ ГЭСЭРА Синий меч, целую твой клинок. Слезы стынут – изморозью – вдоль… В дольнем мире каждый – одинок, Обоюдоострая – юдоль. Синий меч, купался ты в крови. Вытер тебя Гэсэр о траву. Звезды мне сложились в крик: живи. Я бураном выхрипну: живу. Я детей вагонных окрещу Железнодорожною водой. Я свечой вокзальной освещу Лик в хвощах мороза, молодой – Свой… – да полно, я ли это?!.. – я – Яркоглаза, брови мои – смоль, Свет зубов?!.. – изодрана скуфья, И по горностаю – дыры, моль… Короток сибирский век цариц – Всех путейщиц, всех обходчиц, всех Крепкоскулых, да в мазуте, лиц, Из которых брызжет лавой – смех! И заокеанский не длинней – Знахарш, ясновидиц, медсестер: Из ладоней бьют пучки огней – Ненароком подожгут костер Эшафотный: свой… Глядися в меч! В синее зерцало боли, мглы… – Бездна там венчальных, тонких свеч, Радужно накрытые столы. За лимонным срезом, за вином, Кровью пахнущим, за снедью той – В кресле колчаковском, ледяном – Мы с тобой: смеющейся четой… Держишь на коленях ты меня, Малеванец, мой колдун-чалдон, Саскией сижу – снопом огня, Слышу под ребром я сердца звон, Сердца звон… – твое или мое?.. – Меч Гэсэра, разруби! – невмочь?! На веревке Снежное Белье Все мотает Свадебная Ночь… Свадьба!.. Это Свадьба!.. …это бред. Волосы седые ветер рвет. Меч, гляжусь в тебя. Мне триста лет. Кости мои – горы. Очи – лед. Время просвистело – знамо, как, Гэсэр-хан: как Тень Стрелы Отца. Сгреб косичку в смуглый ты кулак Под планетой желтого лица. Вон и Будда в темноте стоит. Плачет. Припаду к Его стопам. Он Христа учил. Он лазурит Одиноких глаз – швырнул степям. Ох, спасибо, меч-мороз, – в тебе Увидала я, кого люблю… – В ножнах ты, как я в своей судьбе. Прежде Бога горе не срублю. Выпрямлюсь. Целую окоем. Сын в земле. Созвездья над землей. Синий меч, да мы с тобой вдвоем – Режущий мне горло ветер мой. Обоюдоострый мой култук, Замахнись. Мгновенной будет боль. ………..Не разнять мертво сцепленных рук, Обоюдоострая юдоль. ПОГОРЕЛЬЦЫ Тянет руку мне тельце… В шаль закутаю туго… Мы теперь погорельцы – мы сцепились друг с другом. Полыхало седельце крыши – дрожью по скатам… Мы теперь погорельцы – мы подобны солдатам. Ноздри мир выест гарью. Очи мир солью выест. Между злыми снегами наш возок – Царский выезд: Сундучишко распятый, узелишко дорожный… А куда нам, ребята?!.. – и сказать невозможно… Побредем по землище, где монетами плотют. Сядем в рубище нищем средь толпы – ты не против?.. – У дворца, где умельцы расписали колонны Матюгом… – погорельцы!.. Оборван-охламоны… Будем клянчить усердно, будем петь вам колядки. Ах, народ ты наш скверный, накидай без оглядки Нам в корзины-баулы всякой снеди пресладкой!.. Ветер – рыбою снулой. Крестим лица украдкой. Нам землицы-земельцы уж не нюхать родимой. Мы теперь погорельцы. Мы – навеки и мимо. Не ори ты, младенец, ш-ш!.. – в зареванной шали… Помни: ты погорелец. В тебя звезды дышали. На излете причала, на пороге вокзала Пальцы жгла я свечами – я тебя пеленала. И просила дары я – хлебца, сальца кусочек! И молила: Мария, голодал Твой Сыночек… Этот голод великий, мы стрельцы-огнестрельцы… О Пречистая! Ликом наклонись: погорельцы! Стынь-страна – в пол-объятья, чернь-страна – в масле дуло… Под каким ты проклятьем, породившись, уснула?!.. На вокзальном пороге грудь даю ребятенку – Погорельские боги!.. – как немому котенку… Перевязана накрест волглой, вытертой шалью, Белка, беженка, выкрест, кормлю ляльку печалью… Кормлю мерзлою далью, кормлю близью угрюмой – Хоть бы корку подали, вы, жулье, толстосумы! Вы, проведшие кабель жирных дел под землею. Вы, звон денежных сабель сыпля над головою Ваших узников кротких, вороша головешки… О, подайте!.. – селедку иль горбушку, картошку… ТАМ – сгореть без прописки. Бог не взыщет по праху. ЗДЕСЬ – лакать нам из миски, утираться рубахой. Отвернулась от шали – кто-то выдохнул рядом… Повернулась: ох, зябко: злато, смирна и ладан. В ВОЛГЕ, В НОЧИ Розово над Волгою Луны блистание. Грозны над Волгою горы лохматые. У нас с тобой – в Волге – святое купание: Звездами твое тело святое обматываю. Жизнь мы шли к купанию полночному. Окатывались из шаек водицей нечистою. А нынче я – голубица непорочная, И нынче ты – мой пророк неистовый. В сырой песок ступни босые вдавливаем. Идем к воде. Меня за руку схватываешь. Идем по воде, Луною оплавленной, Оставленными, немыми и бесноватыми. И звезды бьются, в ком скручиваются. И мы телеса невесомые вкладываем В чернь воды – монетой падучею, Звездами розовыми – в черненье оклада. И мы плывем рядом, рыбы Левиафанские, И мы плывем вместе, рыбы Иерусалимские; И мы плывем друг в друге, рыбы Великанские, Сазанские, Окуневские, Налимские. Икра небесная мечется, мечется. Молоки небесные вяжутся удавкою. Я тобой меченая. Ты мною меченый. Волжскою синей водорослью-травкою. И воды текучи. И воды сияющи. И пахнет лещами, песком и мятою. Забудь, плывущий, время проклятое. Прижмись, родящий, по мне рыдающий. И берег исчезнет. И к пристани не пристанем мы. Так рыбами станем. Растворимся в солоде Волны. Так целоваться не перестанем мы Голыми лицами, мокрыми, на звездном холоде, В виду костерка рыбацкого, красного, В запахах воды мазутной, агатовой… Два рыбьих ангела. Святые. Несчастные. Ты нас, плывущих в ночи, по свету счастья угадывай. Да не молись на нас: зубы выпадут! Да не крестись на нас: пальцы высохнут… Два смертных огня: вынырнут. Выплывут. Вмерзнут окунем в лед. На морозе – звездами – выстынут. УБИЙСТВО В КАБАКЕ Ах, все пели и гуляли. Пели и гуляли. На лоскутном одеяле скатерти – стояли Рюмки с красным, рюмки с белым, черным и зеленым… И глядел мужик в просторы глазом запаленным. Рядом с ним сидела баба. Курочка, не ряба. На колени положила руки, костью слабы. Руки тонкие такие – крылышки цыплячьи… А гулянка пела – сила!.. – голосом собачьим… Пела посвистом и воем, щелком соловьиным… Нож мужик схватил угрюмый да – подруге – в спину! Ах, под левую лопатку, там, где жизни жила… Побледнела, захрипела: – Я тебя… любила… Вдарьте, старые гитары! Век, старик, послушай, Как во теле человечьем убивают душу! Пойте, гости, надрывая вянущие глотки! В окна прокричите! В двери! Вдоль по околотку! Прохрипите кровь и слезы в ожерельях дыма!.. Наклонись, мужик, над милой, над своей любимой… Видишь, как дымок дымится – свежий пар – над раной… Ты убил ее, избавив от земных страданий. Ты убил ее любовью. Бог с тобой не сладит. Тебя к Божью изголовью – во тюрьму – посадят. Я все видела, бедняга. На запястьях жилы. Ты прости, мой бедолага, – песню я сложила. Все схватила цепким глазом, что ножа острее: Бахрому скатерки, рюмку, выгиб нежной шеи… Рыбью чешую сережек… золото цепочки… Платье, вышитое книзу крови жадной строчкой… Руки-корни, что сцепили смерти рукоятку… На губах моих я помню вкус кроваво-сладкий… Пойте, пейте сладко, гости! Под горячей кожей – О, всего лишь жилы, кости, хрупкие до дрожи… Где же ты, душа, ночуешь?!.. Где гнездишься, птица?!.. Если кровью – захлебнуться… Если вдрызг – разбиться… Где же души всех убитых?! Всех живых, живущих?!.. Где же души всех забытых?!.. В нежных, Райских кущах?!.. Об одном теперь мечтаю: если не загину – Ты убей меня, мой Боже, так же – ножом в спину. ПОКЛОНЕНИЕ ВОЛХВОВ В СНЕГОПАДЕ Снега упорные мели и мощно и печально пели, Когда на сем краю земли, в еловом, выстывшем приделе, Среди коров, среди овец, хлев освещая ярким телом, В тряпье завернутый, Малец сопел и спал на свете белом. Я на коленочках Его держала… Было очень больно Сидеть… Но было торжество отчаянно и колокольно! Старуха, супротив меня, слезясь глазами, быстро пряла… А овцы грелись близ огня – таких овец я не видала: Как снеговые горы, шерсть!.. В отверстой двери плыли звезды… Навозом пахли доски, жесть и весь печной подовый воздух. Обрызгал мальчик пелены… (На них – мешок я изорвала…) И бубенцы были слышны – волхвы брели, я поджидала… Они расселись круг меня. Дары выкладывали густо: Лимоны – золотей огня, браслеты хитрого искусства, И кольца золотые – вот! – на леску – рыбой нанизали, Варенье из лесных смород, а как варили – не сказали… Склонили головы в чалмах, как бы росистые тюльпаны, И слезы в их стоят глазах, и лица – счастьем осиянны: “Живи, Мария! Мальчик твой – чудесный мальчик, не иначе: Гляди-ка – свет над головой, над родничком!..” А сами плачут… Я их глазами обвожу – спасибо, милые, родные!.. Такого – больше не рожу в метелях посередь России… Что, арапчонок, смотришь ты, косясь, замерзнув, исподлобно?!.. Младенцы наши – вот цветы: в снегах да во поле сугробном!.. И дуют, дуют мне в скулу – о, я давно их поджидала! – Собой пропарывая мглу, ветра с Ветлуги и Байкала, Ветра с Таймыра и Двины, ветра с Урала, Уренгоя, С Елабуги, Невы, Шексны, – идут стеной, рыдая, воя… Изветренная ты земля! Ты, вся продрогшая сиротски! Ты – рваный парус корабля, мазут машинный топки флотской… И в то скрещение ветров, в те слезы без конца-без краю, В ту нашу ночь без берегов – пошто я Сына выпускаю?! И вот уж плачу! А волхвы, стыдясь меня утешить словом, Суют небесной синевы громадный перстень бирюзовый И шепчут так: “Носи, носи!.. Ведь бабам бирюза – от сглазу!..” Ну, коли так, – меня спаси!.. А не спасешь – так лучше сразу… А будет горе – знаю я. Его к доскам прибьют гвоздями. И будет вся моя семья – тоска меж сохлыми грудями. Лицо ногтями разорву. Прижмуся ко Кресту главою. И, словно чей-то труп – во рву, – себя увижу молодою, Увижу снег, и теплый хлев, пеленки мешковины хлебной, Зубами как блестел, присев, волхвиный царь с травой целебной… И тельце Сына в пеленах, как спелый абрикос, сияет, И на ладонях-облаках кроваво звезды не зияют, И сено пряное шуршит, и тяжело вздыхают звери, И снег отчаянно летит в дубовые, медвежьи двери. БАРДО ТОДОЛ Я знаю, что когда-нибудь умру. Это как снег, укрывший платом кедры. Под снегом брошен соболь. На пиру Земном убит. Горят снегами недра Пустой земли. …Умру? Как на ветру – Поверх Луны – седая бьется ветка В окне, где хрусткий Дьявольский узор Морозный. Жизнь, как бы для зверя клетка, Крепка. Но душу похищает вор. Он пилит прутья. Он стреляет метко. Я слышу, как души нестройный хор Поет, вопит, и голоса так разны. Все мучаются. Вечно жить хотят. Им яства жаль. Любимый жаль наряд. Им и страданья дикие прекрасны. Лишь бы страдать. Глотать и славить яд. ……………………………………………………….. Не знаю час. Но чувствую пустоты – Просторы; черноту; и белизну. Поля снегов. Древесные заплоты. …Ты, как свечу, держи меня одну, Бог одинокий, в кулаке костлявом. Ты дал мне жизнь. Ее Тебе верну, Как перстень бирюзовой, синей славы. Ничто: ни казни, мести, ни отравы – Перед лицем Твоим не прокляну. Смерть – это снег. Там холодно. Кровавы Мои ступни – от ледяных гвоздей. Гуляет ветр неведомой державы. Всяк на снегу, прикрыв рукой корявой Лицо от ветра, – раб, испод людей. ……………………………………………………. …Единственная из немых людей, Я Книгу напишу об этом страхе. Я, будто мать – младенца – у грудей, Или палач – топор швырнув – на плахе – За чуб – усекновенную главу, Я Смерть держу. Ее я полюбила За холод, ветра вой, за звездный свет. За то, что ход отверженных планет. Что брошена отцовская могила. Что мать вдевает в меховой жилет Изморщенные руки: слезной силой Благословен заутренний балет… – За то, что не украла, не убила, Что на снегу мой черный пистолет; Что сына я от мужа породила – Не от Святого Духа. Что живу, Еще живу, дышу на свете милом. …За то, что смерти не было и нет. ВАСИЛИЙ БЛАЖЕННЫЙ Напиться бы, ах, напиться бы, Напиться бы – из горсти… В отрепьях иду столицею. Устала митру нести. Задохлась!.. – лимон с клубникою?!.. – железо, ржу, чугуны – Тащить поклажей великою на бешеной пляске спины. Я выкряхтела роженочка – снежок, слежал и кровав. Я вынянчила ребеночка – седую славу из слав. Какие все нынче бедные! Все крючат пальцы: подай!.. Все небо залижут бельмами!.. – но всех не пропустят в Рай. А я?.. Наливаю силою кандальный, каленый взгляд. Как бы над моей могилою, в выси купола горят. Нет!.. – головы это! Яблоки! Вот дыня!.. А вот – лимон!.. Горят последнею яростью всех свадеб и похорон. Пылают, вещие головы, – власы – серебро да медь, Чернеющие – от голода, глядящие – прямо в смерть! Шальные башки вы русские, – зачем да на вас – тюрбан?!.. Зачем глаза, яшмы узкие, подбил мороз-хулиган?!.. Вы срублены иль не срублены?!.. ………………Ох, Васька Блаженный, – ты?!.. Все умерли. Все отлюблены. Все спать легли под кресты. А ты, мой Блаженный Васенька – босой – вдоль черных могил! Меня целовал! Мне варежки поярковые подарил! Бежишь голяком!.. – над воблою смоленых ребер – креста Наживка, блесна!.. Надолго ли Крестом я в тебя влита?! Сорви меня, сумасшедшенький! Плюнь! Кинь во грязь! Растопчи! Узрят Второе Пришествие, кто с нами горел в ночи. Кто с нами беззубо скалился. Катился бревном во рвы. Кто распял. И кто – распялился в безумии синевы. А ты всех любил неистово. Молился за стыд и срам. Ступни в снегу твои выстыли. Я грошик тебе подам. Тугую, рыбой блеснувшую последнюю из монет. Бутыль, на груди уснувшую: там водки в помине нет. Там горло все пересохшее. Безлюбье и нищета. Лишь капля, на дне усопшая, – безвидна тьма и пуста. А день такой синеглазенький! У ног твоих, Васька, грязь! Дай, выпьем еще по разику – смеясь, крестясь, матерясь – Еще один шкалик синего, презревшего торжество, Великого, злого, сильного безумия твоего. СЕВЕР. ЗВЕЗДЫ Как белые кости, как пальцы скелета, Впиваются скалы в прибой. Здесь плечи земли лишь Сияньем согреты. Небесный – ночьми – блещет бой. Как я умирала, как я возрождалась – Лишь знает бессмертный мой Бог. Меня Он – людскую последнюю жалость – Над зимней пустыней возжег. Течет Плащаница над сизою тундрой. Бьют копья в грудину земли. Хрипеть уже – больно. Дышать уже – трудно. Все звезды в гортань мне втекли. И я, как гигантский тот Сириус колкий, Тот страшный, цветной осьминог, Вошла во предсердие мира – иголкой – Одна! Ибо всяк одинок. Все крови и кости в снегах пережжены. Затянуты все черепа Метельною бязью. Как древние жены, Я – пред Мирозданьем – слепа. Вот все мирозданье: меж Новой Землею Пролив этот – Маточкин Шар, И в небе Медведица плачет со мною, Струя ослепительный жар… Да, звезды мы! Резкие – режем! – светила! Цветные мы сабли – наш взмах! Да, наша изникла великая сила В бараках, раскопах, гробах! И вот над звериным свалявшимся боком, Над грязною шерстью земной Пылаем, сверкаем, зажженные Богом, В тюремной ночи ледяной! К нам – лица. К нам – руки. К нам – плачущи очи. Меж них, поводырь кораблю, Горю, древний Факел военной полночи, Копьем черный воздух колю. Не впишут в реестры. В анналы не впишут. Пылаю, стоцветный алмаз. Иссохли ладони. И ребра не дышат. Лишь воткнут пылающий Глаз Гвоздем ослепительным – в небо над тундрой, Над морем Голгофским моим, Где плакал отец молчаливо и чудно, Глотая седеющий дым На палубе кренистой, обледенелой, Где зелен, как яд, пьяный лед, Где я завещала в снега кинуть тело, Когда дух к Огням отойдет. ВИДЕНИЕ ПРОРОКА ИЕЗЕКИИЛЯ Гола была пустыня и суха. И черный ветер с севера катился. И тучи поднимались, как меха. И холод из небесной чаши лился. Я мерз. Я в шкуру завернулся весь. Обветренный свой лик я вскинул в небо. Пока не умер я. Пока я здесь. Под тяжестью одежд – лепешка хлеба. А черный ветер шкуры туч метал. Над сохлой коркой выжженной пустыни Блеснул во тьме пылающий металл! Такого я не видывал доныне. Я испугался. Поднялись власы. Спина покрылась вся зернистым потом. Земля качалась, словно бы весы. А я следил за варварским полетом. Дрожал. Во тьме ветров узрел едва – На диске металлическом, кострами В ночи горя, живые существа Смеялись или плакали над нами! Огромный человек глядел в меня. А справа – лев лучами выгнул гриву. А там сидел орел – язык огня. А слева – бык, безумный и красивый. Они глядели молча. Я узрел, Что, как колеса, крылья их ходили. И ветер в тех колесах засвистел! И свет пошел от облученной пыли! Ободья были высоки, страшны И были полны глаз! Я помолился – Не помогло. Круглее живота Луны, Горячий диск из туч ко мне катился! Глаза мигали! Усмехался рот! Гудел и рвался воздух раскаленный! И я стоял и мыслил, ослепленный: Что, если он сейчас меня возьмет? И он спустился – глыбою огня. Меня сиянье радугой схватило. И голос был: