– Это твой сын? – Нет.

– Возлюбленный? – Нет.

– Что ж ты по нем рыдаешь так много лет? …Смертью смерть ты попрал. Только это тебя и спасает. Не питье, не жратва, – только тот металлический стол, Где под скальпелем мысли так сердце твое воскресает, Что уж лучше бы ты, изругавшись, под землю ушел. Нет, еще поживи! Человек, а не Бог ты, бедняжка, – Наспех сладость кафе, наспех – горечь любовных минут, Полумесяцы соли под мышками рваной рубашки, Что сорвут в подворотне друзья и подошвой сомнут. Но тебя я люблю. В честь тебя прохожу я, босая, На молебен – зимой, в кровь ступни обдирая об лед! Но тебя я – люблю. Только это тебя и спасает. Только это, щенок, и бичует тебя, и ведет. И когда за веками, с которыми цифрой не слажу, Намалюют тебя на бескровной церковной стене, – Голос мой из-под купола жестко и яростно скажет:

– Это лишь Человек.

Все, что думал, Он высказал мне. «Блажени алчущие и жаждущие правды, яко тии насытятся». ПРАВДА Ярлык прицеплен. Выдан нумер. Заказан погребальный хор. Я знать хочу, за что ты умер, И прочитать твой приговор. Я знать хочу, какая сила – Пред тем же кованым крестом – Тебя помоями чернила И златом мазала потом. Я знать хочу, как месят войны. Я знать хочу, кто выдал план Концлагерей в полях привольных И гнойных пограничных ран. Как строят розовые тюрьмы И сумасшедшие дома. Зачем листы кидают в урны, От выбора – сходя с ума. Вы, плотники и хлебопеки! Медсестры и гробовщики! Вся ваша правда, человеки. Вам кривда будет не с руки. И в этом мире, где дощатый Настил – над пропастью прогнил, Я знать хочу, кто – виновато, Кто – без вины себя хранил! Кто двадцатипятисвечовый, Сиротский свет в ночи лия, Вставал с постели вдруг в парчовой, Заместо нищего белья, В пророческой, рассветной ризе, И разверзалися уста, Чтоб вытолкнуть слова о жизни, Где Правда, Кровь и Красота. ФРЕСКА ВОСЬМАЯ. КЛИНКИ ЗВЕЗДНЫХ ОГНЕЙ КСЕНИЯ НА ФРЕСКЕ …Там бесы Адовым покойникам – Льют в глотки татям и разбойникам Расплавленное серебро; А я?! Чем провинилась, Господи?! Одним лишь поцелуем – горечью Спалившим голое нутро. Одним объятием торжественным, Где не мужчина и не женщина – Две железяки запеклись, Те два гвоздя с Кургана Лысого, Кровь по сугробам – зверья, лисова… …На фреске, грешница, меж рисинами Огня, между котлами, крысами, Кричу, подъяв лицо неистовое: “Ты моя жизнь. Ты моя жизнь”. ВИДЕНИЕ ПРАЗДНИКА. СТАРАЯ РОССИЯ От звонниц летит лебедями да сойками Малиновый звон во истоптанный снег! Девчонкой скуластой, молодушкой бойкою Гляжу я в зенит из-под сурьмленных век. Небесный прибой синевой океанскою Бьет в белые пристани бычьих церквей! Зима, ты купчиха моя великанская, Вишневки в граненую стопку налей! Уж Сретенье минуло – льды его хрустнули! – Святого Василья отпели ветра – Румяная, масленая и капустная, И зубы-орехи со сластью ядра, В платке снеговейном, по коему розами – Малина и мед, раки, окорока, И свечи в приделах – багряными грозами, Белуги, севрюги – кистями платка! – В брусничном атласе, с лимонными бусами, В браслетах и килечных, и сельдяных, С торосами семги, с варенья турусами, С цукатами тяжких серег золотых, Со бронзой копчушек каспийских, поморских ли, С застылыми слитками сливок густых, С рассольными бочками, словно бы мордами Веселых до глупости псов молодых, – С гудками и крыльями райских раешников, С аджикою плотницкого матерка, С торчащими черными гривами-елками Над холкой февральского Горбунка, – Красавица! Радость моя незабвенная!.. Соболюшка!.. Черные звезды очей!.. В атласах сугробов святая Вселенная!.. Твой рыжий торговец, седой казначей, Твой князь – из Юсуповых либо Нарышкиных, Идущий вдоль рынка под ручку с княжной, Монахиня, что из-под траура – пышкою, В надменных усах офицер ледяной, Два Саввы твоих – и Морозов и Мамонтов – С корзинами, где жемчуга да икра – Палитрою гения!.. – бархата мало вам?.. – Вот – прямо в лицо!.. – осетров веера, Глазастый бескостный изюм Елисеева, Бурмистрова радуга звездной парчи, Хвостами налимов – Сияние Севера!.. И – что там еще?.. – о, молчи же, молчи, Рыдай, припаявши ладонь узловатую К забывшим кипение сбитня губам, – Родная моя!.. Это Время проклятое. Но Праздник я твой никому не отдам – Прижму его крепко ко впалой, чахоточной Груди, зацелую в уста и щеку! – Пока не явился жандарм околоточный. Пока не приставили дуло к виску. ВИДЕНИЕ БОГА В АДУ Ах, черны наши щиколки, руки – сухие березы – страшны. Мы – пепел и прах. Хомуты на шеях да ночлежные сны, Где жив сучий страх – Что с едой миску – пнут, грубо прочь унесут, Взахлеб хохоча… Мы-то думали, шавки, что вот Страшный Суд: Хвощами – парча, И с затылков святых виснут куньи хвосты, Тиары горят, Митры сыплют лучи – рубинов кресты, Исусов наряд – То ли снег!.. то ли мед!.. На деле – воткни Кулак себе в рот: Все в грязи бычьих торжищ небесные дни. Умрет, кто не врет. Наш – чугун башмаков. Наши – звоны оков. Наш – голод-чекан. Эй, рабы, сколь в земле ртов, рук и голов!.. – Упомнит, кто пьян… Наше – месиво тощих, безропотных тел И жирных свиней… Смерды, эй, – а и кто там в ночи полетел Все горше, сильней?!.. Поднимите зрачки от промывки болот. Нет кладезей там. Гляньте, – что за Сиянье от неба идет, Подобно крестам?! Содрогнитесь! Морозом спины свело! Следите полет! Сколько вас уже в зимнюю землю легло, В ил, темень и лед, – Кто не видел Фаворский свет никогда! Кто: грязь по скуле – Вместо слез… – всю размазал; чья горе-беда – Жить лишь на земле! Бросьте прочь рубило, лом и кайло. Шеи – выломать – ввысь!.. Лик задрать! Уж не просто светло: Свет бьет, будто жизнь! Свет бьет поддых, как смерть, и в ребро и в грудь, В лицо нищеты, В грязью – вдоль колеи – накормленный путь Тоски и тщеты! И толпимся, и тянем руки к любви, В бесплодье небес – Ах ты, Бог, возьми одежонки мои, Всю жажду чудес, Только ниже шагни… о, ниже спустись, О, дай из горсти… Пожалей мою собачонку-жизнь, Ее – причасти! На меня, на меня пролей дивный свет! Рабий грех искуплю!.. ………………………………………………………….. Он прошел, смеясь, по копьям планет. Кинул в грязь по рублю – Кинул Сириус, Вегу, Сатурн и Марс, Кинул Лунный Грош… …Как Он будет там, в черноте, без нас. Как мы будем?!.. – что ж… – Снова морды опустим, в ночь когти вонзим, И, в поте лица, – Сколько белых лет, сколько черных зим – Вот так – до Конца. И не вспомним, как Он по небу летел – Хламида синя! – Разрубая мрак побежденных тел Клинками огня. БОРЬБА КСЕНИИ С ДИАВОЛОМ Вот нож. Вот он – в руце моей, поелику острашеньем владею. Вот дрожь. Я кладу ее ожерельем на тощую шею. Вот жизнь. А вот Диавол. Коротка его резкая стрижка. Держись. Я сражаюсь огнем и мечом. Берегись, мальчишка. Блеск ножа – то во мраке чехонь. Солона эта вобла. Рукоять. Пот покрестит ладонь. Подворотная кодла. На меня. От меня. Выпад вбок. Это маятник, Дьявол. Нож в кулак мне, смеясь, всунул Бог. Он меня не оставил. Хрип трахеи. Бросок. Получи! За детей под прицелом! Вместо толстой церковной свечи я – сгораю всем телом! Я копыта отрежу тебе! Я рога обломаю! В жалкой жизни, в мышиной судьбе – не тебя обнимаю! Ты сожрал много душ… на, возьми! Мрак. Безвидный. Бесслезный. Поножовщина между людьми в подворотне морозной. Эта баба пьяна, а мужик налил зенки до краю. Ножик – мах-перемах. Ножик – вжик. Я тебя покараю. Я – лишь нож. Лишь возмездье. Я лишь Хрип и всхлип в лютой смоли. Ты убьешь меня. Не пощадишь. Я сражаюсь до воли. Я до смертной победы дерусь, и сверкают над нами Звезды дикие – я их боюсь, волоса-мои-пламя. Выдыхаешься. Выдохся. Вы… – ах ты, Дьявол. Смышленый. Из серебряной, снежной травы пахнет древом паленым. Я сожгла его – яблок не пить!.. – не кидать Змею в яму!.. – Я сожгла его, чтоб накормить мужичонку Адама, Чтоб на страшных углях и огнях, на дровах этих Райских Я варила в котле на костях – для зубов наших рабских – Для ввалившихся щек, языков, голодно почернелых – Эту длинную стерлядь-любовь, хорду Божьего тела, Эту, с вонью тузлучной, чехонь – под ребро – узкой сталью… До победы. До смерти. …………Огонь! Мы зарю проморгали. Вышел ты из шерстей и из кож. Хохотнул очумело. И горит на снегу черном нож кровью иссиня-белой. И подумала я на краю зимней ночи сожженной: Ты гуляй. Я тебя не убью, разгильдяй, Аббадона. Я тебя так жалею стократ, как убитых тобою. Вон глаза твои в небе горят над звездящей губою. И, закинув затылок, – у, страх!.. – у, захлопнись, как ставни!.. – Я читаю в отверстых глазах боль, которой нет равных, И как плачет он вместе со мной, Вельзевул-Зловодитель, Люциферушка бедный, больной, неба сброшенный житель, Как черно его слезы текут на убийства орудье, На сияющий хлев и закут, на собачье приблудье, Сухожилья камней городских, белоствольные чащи – Горячей всех рыданий людских, всех анафем казнящих. *** Ночь. Сочится черным рана. Ночью карта жизни бита. Пью из решета и сита. Пью из битого стакана. Из дырявого кафтана – руки – раструбы – развилы: Зареву белугой пьяной лишь о тех, кого любила. Ничего не нажила я: ни бурмистровых жемчужин, Ни куниц, ни горностаев, – волчьих белых шкур без краю, Вьюжных слюдяных остужин. Одесную Тебя, Боже, посижу в хитоне алом. И ошую – в синей коже, в сером бархате подталом. Я болящим угодила. Я кричащим зажимала Рты – казенным одеялом. Осужденных – целовала. Обреченных – обнимала. Не себе – чужим хазарам, подаянье им – просила. Я несчастных так любила!.. Я несчастных – так – любила… А сама – несчастной стала. ВИДЕНИЕ ЦАРСКОЙ СЕМЬИ Вижу… вижу… Силки крепа… кости крыжа… Витые шнуры… золотые ежи на плечах… китель режут ножи… Пули бьют в ордена и кресты… Это Царь в кителе. Это Ты. Это Царица – шея лебяжья. Это их дочки в рогожке бродяжьей… Ах, шубка, шубка-горностайка на избитых плечах… А что Царевич, от чахотки – не зачах?! Вижу – жемчуг на шее Али… розовый… черный… белый… Вижу – Ника, Ваше Величество, лунь поседелый… Вижу: Тата… Руся… Леля… Стася… Леша… Вы все уместитесь, детки, на одном снежном ложе… Кровью ковер Царский, бухарский, вышит… Они горят звездами, на черное небо вышед… Царь Леше из ольхи срезал дудку… А война началась – в огне сгорела Стасина утка… Изжарилась, такая красивая, вся золотая птица… Стася все плачет… а мне рыжая утка все снится… Ах, Аля, кружева платья метель метут… А там, на небесах, вам манной каши лакеи не дадут… Вам подсолнухи не кинут крестьяне в румяные лица… Ты жила – Царицей… и умерла – Царицей… А я живу – нищей… и помру – опять нищей… Ветер в подолах шуб ваших воет и свищет… Вы хотите пирогов?!.. – пальчики, в красном варенье, оближешь… С пылу-жару, со взрывов и костров… грудь навылет… не дышишь… Кулебяки с пулями… тесто с железной начинкой… А Тата так любила возиться с морскою свинкой… Уж она зверька замучила… играла-играла… Так, играя, за пазухой с ней умирала… А Руся любила делать кораблики из орехов… У нее на животе нашли, в крови, под юбкой… прятала для смеху… Что ж ты, Аля-Царица, за ними не доглядела… Красивое, как сложенный веер, было нежное Русино тело… Заглядывались юнцы-кадеты… бруснику в фуражках дарили… Что ж вы, сволочи, жмоты, по ней молебен не сотворили?!.. Что же не заказали вы, гады, по Русе панихиду – А была вся золотая, жемчужная с виду… А Леля все языки знала. Сто языков Вавилонских, Иерусалимских… Волчьих, лисьих, окуневских… ершовских… налимских… На ста языках балакала, смеясь, с Никой и Алей… Что ж не вы ей, басурманы, сапфир-глаза закрывали?!.. Там, в лесу, под слоем грязи… под березкой в чахотке… Лежат они, гнилые, костяные, распиленные лодки… Смоленые долбленки… уродцы и уродки… Немецкие, ангальт-цербстские, норвежские селедки… Красавицы, красавцы!.. каких уже не будет в мире… Снежным вином плещутся в занебесном потире… А я их так люблю!.. лишь о них гулко охну. Лишь по ним слепну. Лишь от них глохну. Лишь их бормотанье за кофием-сливками по утрам – повторяю. Лишь для них живу. Лишь по ним умираю. И если их, в метельной купели крестимых, завижу – Кричу им хриплым шепотом: ближе, ближе, ближе, ближе, Еще шаг ко мне, ну, еще шаг, ну, еще полшажочка – У вас ведь была еще я, забытая, брошенная дочка… Ее расстреляли с вами… а она воскресла и бродит… Вас поминает на всех площадях… при всем честном народе… И крестится вашим крестом… и носит ваш жемчуг… и поет ваши песни… И шепчет сухими губами во тьму: воскресни… воскресни… воскресни… ВОСКРЕСНИ… ТЬМА ЕГИПЕТСКАЯ Вселенский холод. Минус сорок. Скелеты мерзлых батарей. Глаз волчий лампы: лютый ворог глядел бы пристальней, острей. Воды давно горячей нету. И валенки – что утюги. Ну что, Великая Планета? На сто парсек вокруг – ни зги. Горит окно-иллюминатор огнем морозных хризантем. И род на род, и брат на брата восстал. Грядущего не вем. Как бы в землянке, стынут руки. Затишье. Запросто – с ума Сойти. Ни шороха. Ни звука. Одна Египетская Тьма. И шерстяное одеянье. И ватник, ношенный отцом. Чай. Хлеб. Такое замиранье бывает только пред Концом. И прежде чем столбы восстанут, огонь раззявит в небе пасть – Мои уста не перестанут молиться, плакать, петь и клясть. И, комендантский час наруша, обочь казарм, обочь тюрьмы Я выпущу живую душу из вырытой могильной Тьмы! По звездам я пойду, босая! Раздвинет мрак нагая грудь! …Мороз. И ватник не спасает. Хоть чайник – под ноги толкнуть. Согреются ступни и щеки. Ожжет ключицу кипяток. Придите, явленные сроки, мессии, судьи и пророки, В голодный нищий закуток. И напою грузинским чаем, и, чтобы не сойти с ума, Зажгу дешевыми свечами, рабочих рук своих лучами Тебя, Египетская Тьма. МОСКВА. XVII ВЕК Купола над площадью золотым дымились. Небо черно-синее — ворона крыло… Под парчовым платом боярыня томилась, Перстень кусала — тусклое стекло… Чернобурый хвост метели в сбитенщика — пухом!