III Ангел-то смотрит за часом час (хоть и смотреть — невмочь), Кровью небесной на битом стекле не устаёт рдеть. Пламень отцвёл. Выдыхая пар, мать и бледная дочь Греют друг друга, в кровати дрожа парой живых сердец. Бледность небес над Столицей Петра — ночи блокадной предел. Тяжко, как солнце с востока — ввысь, мать с кровати встаёт. Ангел видит: немощь её крепче мощи людей; Видит икону, икону в руках, серых, как невский лёд… …В комнате стол. На столе хлеб — граммов двести на глаз. Наледь паркета, кровать у стены. Девочка, кажется, спит. Пламя в печи отдаёт золотым, точно иконостас; Женщина рвано рыдает в окно: слёзы жгучи, как спирт. Завтракать скоро. Хлеб на столе. Это строжайший пост. Пост — только красный угол-то гол… то есть, конечно, пуст. В лужах паркет, что асфальт по весне. Пламя, что райский куст, В печке цветёт. За разбитым окном город тих, как погост. Ангельской кровию в этом окне новая рдеет заря: Тонет пурпурная сладость её в надленинградской мгле. Женщина хлебом кормит дочь, всхлипывая втихаря. Женщина верит: заступник златой прочно сидит на игле.

Совершенство

Ты, обернувшийся мне красотой С глазами зелёно-весенними, — Стать не хочу для тебя лишь Той, С кем породниться-бы-семьями. Ведь умеют же две реки Слиться в единую реку: Я хочу Быть с тобой — вопреки, Веря в упрёки — редко. Мне не срастаться с другими в Жизнь, Другом не льнуть к ровне: Я от природы — шальной пейзажист, Пишущий собственной кровью: Волк-одиночка, квадрат холста вырвавший собственной шерстью, — Лишь бы векам подарить, красота, Тень твоего совершенства. * * * Ведьма-судьба, отчего мне теперь темно, Словно до дна кто выхлебал свет дневной? В безотрадном вертепе верчусь, как веретено, Ради тоненькой нити — в жизненный путь длиной. Свет до донышка высосан — так, что ни капли — на дне; Только толку о том толковать сотню раз на дню? Недоеден тоскою, но с нею наедине — Я вплетаюсь плотней в непроглядную западню И схожу на нет, нитью, словно нытьём, исходя — Обесформиваясь в прообраз привычных пугал. Мраком угольным выжжен, с сердитым усердьем гвоздя Не согнуться стремлюсь, всё прочней забиваясь… в угол. В угол — загнан, я самоставлюсь в его главу, Пауком обретаясь ретивым во ртути рутины. Ради тоненькой жизни, натянутой в тетиву; Ради нити пути в полотне мировой паутины.

Летопись разлуки

(цикл)

Счастью по имени Ярослав.

* * * Вдоль линий жизни наскрипываю строки: В тиши — свет клином на исто-искристом звуке. Я — хроникёр, что по крохам (с усердием строгим!) В клети своей клеит летопись клятой разлуки: Нашей разлуки, несчастного лета нашего… Надвое «Мы» раскололось — тосклив раскол. Я хроникёр, по скреплённому сердцу — наживо Скорбным скрипом скребущий свой протокол Съёжившегося в дюжину дней — одиночества. Млечность крови выдаиваю из мгновения Всякого бестебянного. То — чернила. Перышко мечется, мученику — бормочется. Вмочь — только ветром безвыходного вдохновения Алым по чёрному мчать, чтобы откровения Эти — увечная вечность в очах сохранила. Как на цепи, я на цепкой судьбинной ленте; Благо, язык не осмелился затупиться… Словно сердечко, сам замурован в клети, — Книгу разлуки творю рукой летописца. 1 Сквозь рябость полусна я вижу потолок, Что, люстры пятерню хрустально растопырив, Ей тянется ко мне. Ночь — эпилог. Судьбой-разлучницей вновь поймана в силок, Выкашливаю душу звёздной пылью в Светлицу — где и впрямь светло жила, Теперь же — стыну тягостно, рассвета Последнего, как казни, ожидая. Грядою горной груда барахла Венчает кресло. Бирюза браслета Мой впитывает пульс. Лежу, худая Да — раз дитя — раздетая. Один Лишь месяц (неусыпен, словно кочет) Сияньем сытым рёбра мне щекочет. Последней ночи первый паладин, Ты сам — в силках, оконной узник рамы… С постели вижу я, с трудом привстав, И стол (поверх — тетрадь о ста листах), И стены. Да, по ним змеятся шрамы Причудливых растений… Скоро в путь. В светлицу плачем прочного причастья Вышёптываю жарко: «Не забудь! Хранить очарованье не отчайся Души излитой…» Тьма рябит. Вздремнуть. Ребёнком рядом спит родное счастье, Мне положивши голову на грудь. Рассвет грядёт: сочтёмся как-нибудь, Раз стены стонут: «Странник, возвращайся…»