1952

" О, где ты запела "

    О, где ты запела,     откуда взманила,     откуда к жизни зовешь меня…     Склоняюсь перед твоею силой,     Трагедия, матерь живого огня.     Огонь, и воду, и медные трубы     (о, медные трубы — прежде всего!)     я прохожу,     не сжимая губы,     страшное славя твое торжество.     Не ты ли сама     последние годы     по новым кругам вела и вела,     горчайшие в мире     волго-донские воды     из пригоршни полной испить дала…     О, не твои ли трубы рыдали     четыре ночи, четыре дня     с пятого марта в Колонном зале     над прахом, при жизни     кромсавшим меня…     Не ты ль —     чтоб твоим защитникам в лица     я вновь заглянула —     меня загнала     в психиатрическую больницу,     и здесь, где горю ночами не спится,     встала в рост,     и вновь позвала     на новый круг,     и опять за собой,     за нашей     совместной     народной судьбой.     Веди ж, я знаю — тебе подвластно     все существующее во мне.     Я знаю паденья, позор напрасный,     я слабой бывала, постыдной, ужасной —     я никогда не бывала несчастной     в твоем сокрушающем ложь огне.     Веди ж, открывай, и рубцуй, и радуй!     Прямо в глаза взгляни     и скажи:     «Ты погибала взаправду — как надо.     Так подобало. Да будет жизнь!»

31 января

ПАМЯТИ ЗАЩИТНИКОВ

Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины!

Эта поэма написана по просьбе ленинградской девушки Нины Нониной о брате ее, двадцатилетнем гвардейце Владимире Нонине, павшем смертью храбрых в январе 1944 года под Ленинградом, в боях по ликвидации блокады.

I

            В дни наступленья армий ленинградских,             в январские свирепые морозы,             ко мне явилась девушка чужая             и попросила написать стихи…             Она пришла ко мне в тот самый вечер,             когда как раз два года исполнялось             со дня жестокой гибели твоей.             Она не знала этого, конечно.             Стараясь быть спокойной, строгой, взрослой,             она просила написать о брате,             три дня назад убитом в Дудергофе.             Он пал, Воронью гору атакуя,             ту высоту проклятую, откуда             два года вел фашист корректировку             всего артиллерийского огня.             Стараясь быть суровой, как большие,             она портрет из сумочки достала:             — Вот мальчик наш,             мой младший брат Володя…—             И я безмолвно ахнула: с портрета             глядели на меня твои глаза.             Не те, уже обугленные смертью,             не те, безумья полные и муки,             но те, которыми глядел мне в сердце             в дни юности, тринадцать лет назад.             Она не знала этого, конечно.             Она просила только — Напишите             не для того, чтобы его прославить,             но чтоб над ним могли чужие плакать             со мной и мамой — точно о родном…             Она, чужая девочка, не знала,             какое сердцу предложила бремя,—             ведь до сих пор еще за это время             я реквием тебе — тебе! — не написала…

II

            Ты в двери мои постучала,             доверчивая и прямая.             Во имя народной печали             твой тяжкий заказ принимаю.             Позволь же правдиво и прямо,             своим неукрашенным словом             поведать сегодня             о самом             обычном,             простом и суровом…

III

            Когда прижимались солдаты, как тени,             к земле и уже не могли оторваться, —             всегда находился в такое мгновенье             один безымянный, Сумевший Подняться.             Правдива грядущая гордая повесть:             она подтвердит, не прикрасив нимало, —             один поднимался, но был он — как совесть.             И всех за такими с земли поднимало.             Не все имена поколенье запомнит.             Но в тот исступленный, клокочущий полдень             безусый мальчишка, гвардеец и школьник,             поднялся — и цепи штурмующих поднял.             Он знал, что такое Воронья гора.             Он встал и шепнул, а не крикнул: — Пора!             Он полз и бежал, распрямлялся и гнулся,             он звал, и хрипел, и карабкался в гору,             он первым взлетел на нее, обернулся             и ахнул, увидев открывшийся город!             И, может быть, самый счастливый на свете,             всей жизнью в тот миг торжествуя победу, —             он смерти мгновенной своей не заметил,             ни страха, ни боли ее не изведав.             Он падал лицом к Ленинграду.             Он падал,             а город стремительно мчался навстречу…            …Впервые за долгие годы снаряды             на улицы к нам не ложились в тот вечер.             И звезды мерцали, как в детстве, отрадно             над городом темным, уставшим от бедствий,             — Как тихо сегодня у нас в Ленинграде, —             сказала сестра и уснула, как в детстве.             «Как тихо», — подумала мать и вздохнула.             Так вольно давно никому не вздыхалось.             Но сердце, привыкшее к смертному гулу,             забытой земной тишины испугалось.