IV

           …Как одинок убитый человек             на поле боя, стихшем и морозном.             Кто б ни пришел к нему,             кто ни придет,             ему теперь все будет поздно, поздно.             Еще мгновенье, может быть, назад             он ждал родных, в такое чудо веря…             Теперь лежит — всеобщий сын и брат,             пока что не опознанный солдат,             пока одной лишь Родины потеря.             Еще не плачут близкие в дому,             еще, приказу вечером внимая,             никто не слышит и не понимает,             что ведь уже о нем,             уже к нему             обращены от имени Державы             прощальные слова любви и вечной славы.             Судьба щадит перед ударом нас,             мудрей, наверно, не смогли бы люди…             А он —             он о т д а н Родине сейчас,             она одна сегодня с ним пробудет.             Единственная мать, сестра, вдова,             единственные заявив права,—             всю ночь пробудет у сыновних ног             земля распластанная,             тьма ночная,             одна за всех горюя, плача, зная,             что сын —             непоправимо одинок.

V

            Мертвый, мертвый…             Он лежит и слышит             все, что недоступно нам, живым:             слышит — ветер облако колышет,             высоко идущее над ним.             Слышит все, что движется без шума,             что молчит и дремлет на земле;             и глубокая застыла дума             на его разглаженном челе.             Этой думы больше не нарушить…             О, не плачь над ним — не беспокой             тихо торжествующую душу,             услыхавшую земной покой.

VI

            Знаю: утешеньем и отрадой             этим строчкам быть не суждено.             Павшим с честью — ничего не надо,             утешать утративших — грешно.             По своей, такой же, скорби — знаю,             что, неукротимую, ее             сильные сердца не обменяют             на забвенье и небытие.             Пусть она, чистейшая, святая,             душу нечерствеющеи хранит.             Пусть, любовь и мужество питая,             навсегда с народом породнит.             Незабвенной спаянное кровью,             лишь оно — народное родство —             обещает в будущем любому             обновление и торжество.            …Девочка, в январские морозы             прибегавшая ко мне домой,—             вот— прими печаль мою и слезы,             реквием несовершенный мой.             Все горчайшее в своей утрате,             все, душе светившее во мгле,             я вложила в плач о нашем брате,             брате всех живущих на земле…            …Неоплаканный и невоспетый,             самый дорогой из дорогих,             знаю, ты простишь меня за это,             ты, отдавший душу за других.

Апрель 1944

В. Огрызко

Не из книжек скудных: Ольга Берггольц

Однажды в порыве откровенности у Ольги Берггольц вылетели эти строки:

           Я знаю о многом. Я помню. Я смею.            Я тоже чего-нибудь страшного стою…

Однако в своих книгах она не рассказала и десятой части из того, что она знала и помнила.

Ольга Фёдоровна Берггольц родилась 3 (по новому стилю 16) мая 1910 года в Санкт-Петербурге. Её отец был заводским врачом. Когда началась гражданская война, родители предпочли обеих дочерей — Ольгу и Машу — эвакуировать в Углич. В Питер семья в полном составе вернулась лишь в 1921 году.

Первые стихи Берггольц сочинила ещё девочкой. В 1925 году она вошла в состав рапповской группы «Смена», где вскоре судьба свела её с поэтом Борисом Корниловым. Поэтесса потом вспоминала: Я приезжала на Невский, 1, напротив Адмиралтейства [где собиралась группа «Смена». — В.О.]. Вот там я и увидела коренастого низкорослого парнишку в кепке, сдвинутой на затылок, в распахнутом пальто, который независимо, с откровенным и глубочайшим оканьем читал стихи. <…> Глаза у него были узкого разреза, он был слегка скуласт и читал с такой уверенностью в том, что читает, что я сразу подумала: «Это ОН». Это был Борис Корнилов». Уже через несколько месяцев он стал её мужем. Берггольц родила ему дочь. Но брак оказался недолговечным: смерть ребёнка ускорила их расставание.

В 1926 году Берггольц поступила на Высшие курсы искусствознания. Но уже через год она перевелась на отделение журналистики филфака в Ленинградский университет. Там, в университете, начинающая поэтесса встретила свою вторую любовь — Николая Молчанова, от которого в 1928 году родила дочь Ирину.

В большую литературу Берггольц попыталась сначала вступить как детская писательница. Достоверно известно, что её первые рассказы для детворы «Запруда» и «Пыжик», как и повесть «Зима — лето — попугай» очень понравились Самуилу Маршаку, который к концу 1920-х годов стал в литературном мире Ленинграда весьма влиятельной фигурой и старался лично отбирать кандидатов для восхождения на писательский олимп. Я не сомневаюсь в том, что Маршак наверняка бы взял молодую сочинительницу под свою опеку, останься она жить и работать в Ленинграде. Но у Ольги Берггольц и Николая Молчанова оказались другие планы. Досрочно, весной 1930 года, окончив университет, они решили попытать счастья сначала на Кавказе, а потом в Казахстане.

В Алма-Ате Берггольц взяли разъездным корреспондентом в газету «Советская степь». Но уже через год её мужа забрали в армию. И она решила вернуться в Ленинград. Позже о своём коротком казахстанском периоде Берггольц поведала в книге газетных очерков «Глубинка» и сборнике рассказов «Ночь в «Новом мире». Однако эти вещи никого не зацепили. Её призванием стали стихи.