1927 или 1928

ЗАМЕТЬ

    Заметь, заметь! Как легчает сердце,     Если не подумать о себе,     Если белое свистит и вертится     По глухой осине-голытьбе…     Я не знаю — кто я, для кого я,     Чьи сегодня брови отогреть?     Верно то, что за сугробным воем     Вязнет полночь в жухлой проворе…     — Задыхается, синеет, молит…     Не моя ль то песня, не моя ль?     Заметь, ты пророчествуешь, что ли,     Накипая мукой по краям?     Ей ли, проще радужного ситца     Растянув пургой спаленный рот,—     Посинеть, задохнуться и биться     У чужих заборов и ворот?..     Не хочу! Не верится, не верится     Наколдованной такой судьбе    …Как легчает, как пустеет сердце,     Если не подумать о себе.

<1927–1928>

СПОР

    Загорается сыр-бор     не от засухи — от слова.     Веселый разговор     в полуночи выходит снова:     «Ты скажи, скажи, скажи,     не переламывая рук:     с кем ты поделила жизнь     полукруг на полукруг?»     «Ты ответь, ответь, ответь,     голосу не изменя:     с кем ты повстречаешь смерть     без любимой — без меня?»     Сыру-бору нет конца,     горечь поплыла к заре,     и вот уж нет у нас лица,     друг другу не во что смотреть.     Надо, надо, надо знать:     нас не двое на земле —     нам со всеми умирать     и со всеми веселеть…     Холодеет горький бор     не от ливня, но ответа.     Веселый разговор     исходит до рассвета.

1927 или 1928

" Чуж-чуженин, вечерний прохожий, "

    Чуж-чуженин, вечерний прохожий,     хочешь — зайди, попроси вина.     Вечер, как яблоко, — свежий, пригожий,     теплая пыль остывать должна…     Кружева занавесей бросают     на подоконник странный узор…     Слежу по нему, как угасает     солнце мое меж дальних гор…     Чуж-чуженин, заходи, потолкуем.     Русый хлеб ждет твоих рук.     А я все время тоскую, тоскую —     смыкается молодость в тесный круг.     Расскажи о людях, на меня не похожих,     о землях далеких, как отрада моя…     Быть может, ты не чужой, не прохожий,     быть может, близкий, такой же, как я?     Томится сердце, а что — не знаю.     Всё кажется — каждый лучше меня;     всё мнится — завиднее доля чужая,     и все чужие дороги манят…     Зайди, присядь, обопрись локтями     о стол умытый — рассказывай мне.     Я хлеб нарежу большими ломтями     и занавесь опущу на окне…

1927 или 1928

ДЕТСКОСЕЛЬСКИЙ ПАРК

    Вот город, я и дом — на горизонте дым     за сорокаминутным расстояньем…     Сады прекрасные, осенние сады     в классическом багряном увяданье!     И странствует щемящий холодок,     он пахнет романтичностью струи,     замшелою фонтанною водой,     гранитом портиков     и щелями руин.     А лукоморье смеркнется вблизи,     не узнанное робкими стихами.     И Делия по берегу скользит,     обветренною статуей стихая…     Сады прекрасные!     Я первый раз     аллеи ваши в узел завязала,     но узнаю по смуглым строфам вас     от ямбов опьяненными глазами,     которые рука его слагала.

1927 или 1928

СЛЕПОЙ

    Вот ругань плавает, как жир,     пьяна и самовита.     Висят над нею этажи,     гудят под нею плиты,     и рынок плещется густой,     как борщ густой и пышный,     а на углу сидит слепой,     он важен и напыщен.     Лицо рябее решета,     в прорехи брезжит тело.     А на коленях отперта     слепая книга смело.     А женщины сомкнули круг,     все в горестях, в поту,     следят за пляской тощих рук     по бледному листу.     За потный рыжий пятачок,     за скудный этот звон     судьбу любой из них прочтет     по мягкой книге он.     И каждая уйдет горда     слепым его ответом…     Но сам гадатель не видал     ни женщин и ни света…     Всё смыла темная вода…     К горстям бутылка льнет,     и влага скользкая тогда     качает и поет.     И видит он тогда, что свет     краснеет густо, вязко,     что линий не было и нет,     и нет иной окраски…     И вот когда он для себя     на ощупь ждет пророчеств,     гнусаво матерясь, скорбя,     лист за листом ворочая.     Но предсказанья ни к чему,     и некому сказать,     что смерть одна вернет ему     небывшие глаза.