НЕРОНОВ СЕСТЕРЦИЙ[339]

I В монетном хламе — в зелени медяшек — Отысканный приятелем моим, Он слеп и тускл, но чувствуете тяжесть: На Вашей замшевой ладони, — Рим! О древность! Шепотом мы говорим, Как будто ждем, о чем он нам расскажет; Но он молчит, он умер. Он прикажет В былую жизнь последовать за ним. Годов опавших шелестящий ворох… Перешагнем! — Июльский вечер. Форум. Ленивый плеск стихающей молвы. В одной из лектик, в пышном паланкине, Покачиваюсь я — поэт, как ныне, — И кесаря возлюбленная — Вы. Глаза у Вас такой же синевы, Как и теперь, но туалет Ваш — стола; В улыбке, в повороте головы Высокомерность мрамора: с престола Взирают так… Наш экипаж тяжелый Несут рабы — двенадцать крепких вый… Поклонников Ослиной Головы И между ними сыщет кнут свинцовый. Но Вы не истязательница, нет, Тем более что иудейский бред Успел и Вас кольнуть своим стилетом; Вам непонятна кесаря боязнь, Но пусть умрут, коль заслужили казнь, Не женщине же разобраться в этом! Вы — звездочка… Над римским полусветом Немало вспыхивает светлячков. Ваш век — не годы и не год, а лето; Предначертанье — пурпурный альков Державного. Но требует стихов Вечерний пир, и Вы дружны с поэтом, И пусть, таясь, я грезил не об этом Союз наш в прошлом именно таков. Но о себе — как спутник посторонний. О Вас пою. — Мечтая о Нероне, Актея стонет: «Взор прозрачней льда… Золотокудр, что август в розах сада!» «Ах, просто рыжий!» — думаю с досадой И говорю почтительно: «О да!» Вы названы, и я не без труда Произношу сияющее имя… Не потому ли, что с пятью другими Пять букв его сплелися навсегда? И все-таки припомните, куда Нас переулками несли кривыми? Я вижу Тибр. Как бы в тончайшем дыме Лежит отяжелевшая вода. В амфитеатр! Сегодня смертью ярой Сомнительных виновников пожара Карает кесарь. До такой гульбы Я не охотник, да и Вы, пожалуй, Но этикет обламывает жало У жалости: не можете не быть! II В котле амфитеатра душно. Лбы В испарине, лоснящейся багряно. Обрызгивают подиум рабы Водой, благоухающей шафраном. Туники просмоленные; столбы Вспылавшие!.. Все муки христианам: Звериный клык, подземный Туллианум, Красивым девушкам — Фарнезский бык! С его рогов невинные Дирцеи, В немой беспомощности цепенея, Крестообразно на песок падут. И, озаренный прыгающим светом, Ценитель кесарь, будучи эстетом, Подносит к глазу круглый изумруд. Но на рогах они не все умрут — Иные развлеченья не забыты… Уже готовят новую игру, И пять столбов в песок арены врыты. Сгибая рост, в подземную нору Спустился кесарь с избранными — львы там, И львом, переодетый фаворитом, Он выбежит на освещенный круг. Прикованы — глазам своим не верим! — Пять девушек пред распаленным Зверем; Их девством насыщается Нерон… И, как бы поражаем Дорифором, Вольноотпущенником-актером, Арену с визгом покидает он. Овациями Август награжден (Взглянуть на Вас ужели я не вправе, Ужели он любим и в этой славе?), — Вновь в подиум проследовал Нерон. Он благосклонен, очень утомлен; Жеманничает и лукавит, И перед ним душистый мульсум ставит Прелестный, нарумяненный Фаон. Легчайший шелк у кесаря на шее, Дар нежности заботливой Актеи, — О госпожа, в любви и Вы раба!.. Задрапирован в пурпурную тогу, Почиет кесарь, уподоблен богу, И отвисает нижняя губа. И вновь рычит сигнальная труба — Охрипла медь недаром в ночь такую!.. Привязывают Перепетую К рогам быка два бронзовых раба. Свирепый зверь, арену атакуя, Стряхнул святую с черного горба, Она встает, и волосы, как струи, На грудь и плечи хлынули со лба. И, ожидая поворота зверя, Сплетенных рук легчайший обруч взвеяв, Вновь собирает волосы… Народ Вскочил, ревет: «Бесстрашию — пощада!» Но жизни ей от кесаря не надо, Она навстречу вечности идет. Еще одна — теперь ее черед — Вступает на обшарканные плиты… В глазах испуг, смущение, а рот Полуоткрыт улыбкой позабытой… И незнакомца-юношу вперед Бросает жалость. «Дева!» — Взоры слиты. И через плечи воинов сердитых Она ему платок свой подает. И, обручен сияющей невесте, Преображенный восклицает: «Вместе!» Душа освобожденная легка… Открылась озаренная арена, И, за руку ведя, Потамиена В бессмертие уводит жениха! Струится Тибр. Над Тибром ночь тиха, Она темна, облипшая, как тина. Амфитеатр… Чу, пенье петуха С плебейских закоулков Авентина. Вас похищает свита властелина, Но Вами пахнут в лектике меха; В ее раскачке выверенно-длинной Размер александрийского стиха. А мертвецов, что взрытый круг устлали, Теперь крюками волокут в споларий, Спеша работу кончить до утра, И нетопырь с царапающим писком Взвивается над черным обелиском, Тем самым, что на площади Петра. III Предутро. Петушиная пора. Как черный камень, ночь отодвигалась. Пронзительнейший аквитанский gallus[340] Вскричал у боевого топора. Увенчанному смерть — какая жалость! От слез подушка кесаря мокра. Такая бесподобная игра Ужели недоиграной осталась? И он встает. Солдатский сагум выбран. Закрыть лицо, бежать на берег Тибра, Но грязен Тибр… Ваш бог, Ваш Аполлон Забыл о Вас, предался жалким стонам, И, грубо увлекаемый Фаоном, Бежит из дома золотых колонн. Повисшим седоком отягощен, Без путеводных факелов, в темноты Плетется мул… Но далеко еще Спасение — Коллинские ворота. Закутал кесарь голову плащом. Стена казарм, преторианцев роты… Из караульни выбегает кто-то С копьем и лучезарный фонарем. Скорей, скорее!.. Но, испуган трупом, Мул пятится и оседает крупом, И узнан кесарь… Падает, бежит, Срывается к кустарникам колючим, Но молния запрыгала по тучам И указует бегства рубежи! И даже небо жалко дребезжит, Подобно кровле нищего жилища… Актея бедная, у сей межи Остановись!.. Уже не воин рыщет В кустарнике — над кесарем дрожит Рой мертвецов, оставивших кладбища. Они ползут, взвиваются… Их тыщи, Зловещих, мстящих, требующих: жизнь! Но ты не слышишь, ты не хочешь слушать; Рыдания, ночного ветра глуше, Терзают сердце, надрывают грудь. И светлым дымом над мятежным Римом За императором, тобой любимым, — Твоя Голгофа — безнадежный путь! На суд веков ты хочешь посягнуть, Вот только бы обрел любимый силу Сказать: люблю! К избраннице прильнуть И умереть. И через ту могилу — Двойную! — сердцу не перешагнуть. Но где ж ему! Во всем подобен илу, Прогнивший весь, он умирает гнило: Сердца не жечь болотному огню! И, тягостная, непереносима Минута эта. Мрачный спутник мимо Несчастного лица его глядит. «Освободи!» — вопит его томленье, И два кинжала, смерть — освобожденье, Нерону подает Епафродит. Но даже гибель не освободит От наказания, от воздаянья: Бессмертие протягивает длани Над тем холмом, в котором он зарыт! Тот холм прочней и выше пирамид — Гора проклятий до небес достанет, Но из окаменелостей гремит Живой ручей Актеиных рыданий: Подобная кротчайшей голубице, — Женоубийце, матереубийце Готовит гроб, от горечи темна; Над бессердечной вечностью взлетая, Прелестная язычница-святая, Не истинной ли святости она? И отблеском двойным озарена Тень кесаря. Подумайте, как странно: Глупец, фигляр, Антихрист, Сатана, Зловещий Зверь видений Иоанна, — Любим был нежно, верно, неустанно, И жалости любовь не лишена: Так гной болот жалеет вышина, И лишь такой любви поем: Осанна! Года, года, как пыль дождя, года… Взревет труба последнего суда, Раскроется презренная могила, И разве мыслимо ответить: нет! На женских глаз наикротчайший свет, На шелест сердца: «Я его любила!» IV Здесь ставлю точку. Спущено ветрило, Цепями загремели якоря: Пророчит осторожная Сивилла В дальнейшем глубочайшие моря, А. плаванье и так уж утомило — Истрачен полно творческий заряд… Вы, улыбаясь, говорите: «Мило!» — Как о наряде новом говорят. Еще смущает Вас Перепетуя: «Иначе бы я назвала святую, Иным смешное имя заменя… И почему, с язвительностью некой, Себя каким-то выведя… Сенекой, Актеей вы являете меня?» Бросает пахарь в землю семена, И своенравно прорастает семя… История ожившего зерна Живой любви отражена в поэме. Неузнанная, робкая, она, Таясь с предосторожностями всеми, Как зернышко была погребена, — Зерно взошло в чужой, далекой теме. И всё — как в сложной путанице сна: Реальность в символы отнесена, — Ведь Вы актеру подарили сердце, И вот — Нерон. Вы говорите: месть! За что ж тогда благоговенье счесть? Пусть лучше так: всему виной сестерций. Харбин, 1934 вернуться

339

Неронов сестерций. Альманах «Врата», выпуск 2 (Шанхай, 1935). Поэма написана в очень редкой форме, приближающейся к венку сонетов: она состоит из восемнадцати сонетов, последняя строка каждого рифмуется с первой строкой последующего. Однако эти строки не образуют отдельного «магистрала», первая строка поэмы не становится ее же последней; кроме того, для поэмы характерны неточные, привычные для Несмелова рифмы (в сонетах, особенно же в венке сонетов — нежелательные). Большая часть поэмы восходит к жизнеописанию Нерона в «Жизни двенадцати цезарей» Светония, хотя есть явные пересечения с Тацитом и другими историками, а также с позднейшими произведениями искусства на те же темы. Лектика — носилки у римлян. «Поклонников Ослиной Головы…» — т. е. иудеев; римляне «рассказывали, что в Дебире находится золотое изображение ослиной головы» о. А. Мень. «Сын Человеческий». Пролог. Дебир — «Святая Святых» в Иерусалимском храме. — Е.В.). «…иудейский бред» — здесь: христианство. «…Мечтая о Нероне, / Актея стонет» — Нерон Клавдий Друз Германик Цезарь (37–68) — римский император. Актея (Акта) — вольноотпущенница, фаворитка Нерона; задумав вступить с ней в брак, Нерон заставил нескольких сенаторов ложно поклясться, что она происходит из пергамского царского рода Атталидов. «Туники просмоленные: столбы / Вспылавшие!.. Все муки христианам…» — в тексте Несмелова просматриваются образы знаменитой картины Генрика Ипполитовича Семирадского (1843–1902) «Светочи христианства. Живые факелы Нерона», за которую художник получил первую золотую медаль на Всемирной выставке 1878 года в Париже. Туллианум — подвал пыток в Мамертинской тюрьме на восточном склоне Капитолийского холма. Фарнезский бык — см. прим. к ст. «Христианка» (сб. «Белая флотилия»), «…невинные Дирцеи» — Дирцея (Дирка) — в греческой мифологии жена Лика, жестоко обращавшаяся с Антиопой и наказанная за это Амфионом и Зетом, которые привязали Дирцею к рогам быка, растерзавшего ее насмерть (именно этот сюжет изображен в упомянутой выше скульптурной композиции «Фарнезский бык»). «…Ценитель кесарь, будучи эстетом, / Подносит к глазу круглый изумруд…» — согласно Светонию, Нерон использовал шлифованный изумруд, чтобы лучше видеть происходящее на арене. Дорифор — вольноотпущенник Нерона, отравленный им в 62 г. по Р.Х. «Пять девушек пред распаленным Зверем…» — «В довершение он (Нерон у Е.В.) придумал новую потеху: в звериной шкуре он выскакивал из клетки, набрасывался на привязанных к столбам голых мужчин и женщин и, насытив дикую похоть, отдавался вольноотпущеннику Дорифору: за этого Дорифора он вышел замуж, как за него — споря, крича и вопя, как насилуемая девушка» (Гай Светоний Транквилл. Жизнь двенадцати цезарей. Нерон, 29. — Перевод M.Л. Гаспарова). Подиум — здесь: балкон, возвышение над ареной, ложа императора. Мульсум — римское медовое вино. Фаон — любимец Нерона, вольноотпущенник, на чьей вилле Нерон спасался в последние часы жизни. «…Привязывают Перепетую / К рогам быка два бронзовых раба…» — Св. Перепетуя (традиционное русское чтение, правильнее — Перпетуя) — христианская мученица, по некоторым данным — римская матрона, обращенная в христианство Св. Павлом или Св. Петром (по одной из легенд — жена последнего), в свою очередь обратившая в христианство своего сына, Св. мученика Назария; мощи ее находятся в Милане (по другой версии — в Кремоне). Однако мученичество Св. Перепетуи относится, видимо, к несколько более позднему времени, нежели годы правления Нерона. Потамиена — во времена императора Септимия Севера (196–211) в Александрии брошена была в кипящую смолу девица Потамиена, поразившая своею красотою служителей казни и своим мужеством обратившая ко Христу одного из них, Василида, также принявшего мученический венец; здесь, очевидно, анахронизм Несмелова, хотя возможно, что он опирался здесь и на какой-то неизвестный нам источник. Авентин — см. пр. к ст. «Ушли квириты, надышавшись вздором…» (сб. «Белая флотилия»). Споларий (правильнее сполиарий) — часть римского амфитеатра, где добивали тяжело раненных и раздевали убитых гладиаторов, «….над черным обелиском, / Тем самым, что на площади Петра…» — в центре площади Св. Петра в Риме ныне стоит египетский обелиск (I в. до Р.Х.), привезенный как трофей в 37 г. от Р.Х. в период походов Калигулы, «…аквитанский gallus»! — Гай Юлий Виндекс — пропретор Галлии при Нероне, вождь восстания 68 г., был разбит и покончил самоубийством. Сагум — см. прим. к ст. «Сотник Юлий» (сб. «Белая флотилия»). «…Такая бесподобная игра» — «…и всё время повторял: «Какой великий артист умирает!» (Светоний, ук. соч., «Нерон», 49, 1). «И, грубо увлекаемый Фаоном…» — «Вольноотпущенник Фаон предложил ему свою усадьбу между Соляной и Нолментанской дорогами, на четвертой миле от Рима» (Светоний, ук. соч., «Нерон», 48) «Бежит из дома золотых колонн…» — «Золотой дом», любимый дворец Нерона, так и не достроенный им; в него Нерон помещал известные шедевры, такие как группа «Лаокоон»; до наших дней сохранились лишь полы нескольких комнат Золотого дома и несколько фресок. «Нерон построил себе дворец, вызвавший всеобщее изумление обилием пошедших на его отделку драгоценных камней и золота» (Тацит, «Анналы», кн. 15, 42. — Перевод А.С. Бобович под ред. Я.М. Боровского). Коллинские ворота — ворота Рима у Квиринальского холма; за ними начиналась Соляная дорога на северо-восток, к берегу Адриатического моря, «…испуган трупом, / Мул пятится и оседает крупом» — «Конь шарахнулся от запаха трупа на дороге, лицо Нерона раскрылось, какой-то отставной преторианец узнал его и отдал ему честь» (Светоний, ук. соч., «Нерон», 48, 2). «…И два кинжала <…> / Нерону подает Епафродит…» — Эпафродит — вольноотпущенник и секретарь Нерона. «В ужасе он схватил два кинжала, взятые с собою <…>, и с помощью своего советника по прошениям, Эпафродита, вонзил себе в горло меч» (Светоний, ук. соч., 49) «… Себя каким-то выведя… Сенекой» — Сенека (Младший), Луций Анней (4 до Р.Х. — 65 после Р.Х.) — философ-стоик, драматург, воспитатель и советник Нерона; погиб после заговора Пизона.

вернуться

340

Галл Vindex, поднявший восстание против кесаря (Прим. автора.).