ТЫСЯЧА ДЕВЯТЬСОТ ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ (Главы из поэмы)[338]

Как порыжели строки дневника, Как хрупкие страницы обветшали! Как будто проползли уже века И тщательно тетрадь мою обшарили. Всклокоченный, шарахнувшийся год, Его июль, закутанный в зарницы… I «Вчера с полком я выступил в поход С последнего разъезда у границы. Штыков позвякиванье, котелков… Дыхание людей, идущих рядом. Туман, как голубое молоко, С пятном луны, повисшей над отрядом…» И перелистываешь, как сны Припоминаешь… «Громыхают пушки, Плохая ночь. Заночевать должны В покинутой австрийской деревушке…» II Жуя рассыпчатую пастилу, В защитном сух, с седым ежом прически, Военачальник наклоняется к столу, Флажок переставляя на двухверстке. И где-то вымуштрованный офицер Разбудит полк, и он на темный запад Из деревушки в утреннем свинце Потянет выползающую лапу. Начдив уснул, определив пути, Отметив фланги, обозначив стыки, По телефону приказав идти В мигающие пушечные блики. III Как мы впервые увидали смерть… Дней через пять, из-за брюхатых яблонь, На желтой и разрыхленной тесьме Дороги, изогнувшейся, как сабля, На крупных, Лоснящихся лошадях Скакали в красном, Не предвидя встречи. Не веря: «Враг!» — И всё же не щадя, Мы замерли, Вдавив приклады в плечи. Под залпами возможно ль повернуть Испуганных коней, Встававших дыбом? Ужалив смертью тихую страну, Мы выбежали к бившим Кровью Глыбам Коней, Которых опрокинул залп, И к трупам венгров, Пылко разодетым… «Часы!» — солдат испуганно сказал; Они сияли золотым браслетом. IV Втянулся полк в деревню. Встав вокруг, На мертвецов, На бритых лиц застылость Солдаты подивились. Много рук Вдруг, По команде точно, Закрестилось. Фельдфебель загорланил: «Дурачье! Кто это лоб накрещивает медный? Ведь это — враг! Ведь это тело чье?..» Солдат молчал, Потел И, Безответный, Косил глаза и норовил удрать. За ним веселый раздавался гогот. И тут же воду пили из ведра, И поминали мать, А также — Бога. V Пришли и окопались. Ночь. Она Гудела, как под шлемом водолаза. За просекой желтели два окна, Похожие на два кошачьих глаза. Шершаво, сонно скрипнуло крыльцо, Пугая заворчавшую овчарку. Тепло и свет. Смеясь, взглянул в лицо Старик-поляк: «А пан не выпьет чарку?» Я поклонился и присел к столу, Взглянул на девушку с глазами Мнишек — Она в передник спрятала иглу, — На тихих ясноглазых ребятишек, На старика: живет в лесу, а брит, Усы, подстриженные по-шляхетски; На лампочку, которая горит, Как будто в городе, как будто в детской. VI А после, при убавленном огне: «Вот это… На дорогу принесла вам!» Каким красивым показалось мне, Как будто бронзовое, — Бронислава! И снова ночь. Бессонный часовой, Взглянул в лицо, узнал, посторонился, Прошелестел глазастою совой И затонул… Уже туман клубился Над просекой… И вздрагивала ночь, Оттаивая заревом над грабом, И было грабу, видимо, невмочь, И он ворчал, поскрипывая слабо. VII Потом, огнем прижатые к траве, Отстаивая просеку и тропы, Мы в огненный втянулись фейерверк И дымный бой по просеке затопал. Пылал за нами, разгораясь, дом, И охала укрывшая дороги Трущоба гулкая, как ипподром Кентавров огнегривых, медноногих. У дома, бушевавшего огнем, Рыжела яма — острая воронка, И на краю, в переднике своем, Дымилась обгорающая Бронка. VIII Бежать, бежать, валежником треща, Потом собраться, талым от одышки, И слушать, вздрагивая, трепеща, Трущобу озаряющие вспышки… И вновь бежать, затерянным в лесу, Лицом сметая паутины нити, Пока не натолкнешься, как на сук, На окрик: «Кто идет? Остановитесь!» — Свои! — Позвякиванье котелков, Тяжелое движение: колонна. Тумана голубое молоко. Патронная двуколка. Батальонный. IX Трещали дни, как избы деревень, Как бревна. Скатывались в недели. Привыкнув спать в земле и на траве, Мы стали черными и похудели. Гремел, крушил и нес водоворот: Любовь и смерть. Проклятья, грохот, вздохи, — И это всё — четырнадцатый год Столетия и первый год — эпохи. Всклокоченный, шарахнувшийся год! Харбин, 1931 вернуться

338

Тысяча девятьсот четырнадцатый. «Гумилевский сборник» (Харбин, 1937). Поэма почти дословно воспроизводит несколько сюжетов, варьирующихся в рассказах Несмелова.