Рудик сначала поднялся на четвереньки, затем встал, посмотрел на Милюль, попытался осознать произошедшее, но не смог, а потому дико закричал:

– Вован! Вали её, суку! Сейчас мы ей вставим!

Музыка продолжала играть и Вован, увлечённый топтанием в обнимку с Алкой, не сразу понял, чего от него требует «вождь». Он оторвался от Алки, рассеянно посмотрел на стоящего в отдалении Рудика, на сидящую на бревне Милюль, на Шурика, поднимающегося с колен и, сказав: «Ах, ты, говнюк!», со страшной силой стукнул Шурика ногой по лицу.

Шурик упал снова, а Вован, вздохнув как человек, достойно выполнивший долг перед обществом, обнял Алку и возобновил парные переминания и покачивания.

– Не его! – кричал, приближаясь, Рудик – Её! Соньку вали на землю! Она у меня получит!

Он показывал пальцем на Милюль, а Милюль ела жареное мясо и думала про себя: «Никакой он не принц. Злобный гном. Вот он кто». Под действием громких призывов Рудика, Вован снова оторвался от Алки, подошёл к костру и, глядя на Милюль сверху вниз, грозно спросил:

– Ты чо? Ты вождя обидела?

– Нехрен с ней разговаривать! – скомандовал подошедший к костру разъярённый «вождь» – Хватай её за руки. Ноги я сам раздвину!

Милюль подумала… какая, впрочем, разница, что она подумала? Нечего об этом и говорить. Потому что Вован не успел выполнить приказ товарища. Он даже нагнуться не успел. Отложив шампур, Милюль обеими руками схватила его за лодыжки и, не отпуская, встала. Вован потерял равновесие и упал, страшно ругаясь. Милюль же потащила его за ноги, закрутилась на месте, вращая здоровенного Вована вокруг себя и отпустила. Вован полетел в Рудика, врезался головой ему в грудь и вот уже оба они покатились по берегу, докатились до реки и бухнулись в воду.

И Алка и Шурик были потрясены нереальностью происходящего. Они молча наблюдали, как Рудик и Вован выбираются из воды, ползут сквозь прибрежную осоку и помогают друг другу встать. Вован же с Рудиком о нереальности не задумывались. Мокрые и возмущённые от унижения они бросились мстить, извергая потоки нецензурщины.

Из катера на пирс вышел разбуженный шумом Дядя Стёпа. Он видел, как юноши добежали до Милюль, как она схватила обоих за шеи и оттолкнула с такой силой, что Рудик тут же упал и покатился по траве, а Вован, будучи покрепче и потяжелей, стал стремительно пятиться, пока не допятился до реки и не вошёл по щиколотку в воду.

– Бей её, Вован! – приказал, поднимаясь, Рудик.

Дядя Стёпа оценил обстановку и побежал по мосткам на помощь хрупкой девушке, которая, к его удивлению, не проявляла никакого беспокойства по поводу нависшей над ней опасности. Отделавшись от приставал, она села на полено и продолжила трапезу.

Несмотря на годы, капитан катера оказался проворнее пьяных выпускников и быстрее них добежал до Милюль. Она повернулась к нему и, не переставая жевать, пожаловалась:

– Дядя Стёпа, как они мне надоели. Поесть не дают.

Тут она, не оборачиваясь, резко вскинула вверх сжатую в кулак свободную от шампура руку. Рудик налетел на кулак животом и, перекувыркнувшись через Милюль, упал с другой стороны.

– А ну прекратить безобразие! – приказал Дядя Стёпа, но, видимо, опоздал, потому что коварный Вован, бежавший почти сразу вслед за Рудиком, ударил Милюль по голове невесть откуда взявшимся у него поленом.

* * *

Я мог бы рассказать вам, что случилось на лесной поляне потом, но не вижу в этом смысла. Очередная игра реальности, происходившая в жизни Милюль, прекратилась. Она закончилась, как может закончиться жизнь любого из нас.

Так же резко и бессмысленно прерывается порою головокружительный сюжет спокойного здорового сна. Самый обычный сюжет, не имеющий никакой логической связи ни с тем, что было до него, ни с тем, что будет после. Вот так шёл он, шёл, длился и длился, а потом раз и оборвался. Пойди, вспомни, чего там такое снилось? Начнёшь вспоминать и увидишь только нагромождение нелепостей.

На историю Милюль можно было бы плюнуть, да и забыть её как глупый сон, если бы всё это нагромождение поступков и ситуаций не было бы самой настоящей жизнью. Нелепая жизнь? Уж, какая есть. Неужто наша с вами жизнь, уважаемые раки, намного осмысленней? Едва ли. Иной рак бежит по пляжу, торопится, беспокоится: как бы покушать, как бы домик себе подходящий подобрать, чтобы актиния была на спине и прочие удобства… или ещё придумают себе заботу об икре и потомстве. Вся жизнь оказывается бесконечной чередой забот, волнений и беспокойств.

Иные заняты постижением вселенной. Ходят, чертят на песке научные формулы, беседуют друг с другом, спорят. Иные ревностно служат Омару и прочим святым. Чем только мы ни занимаемся, и при этом находим в наших занятиях смысл. Так продолжается, пока в один прекрасный день не появляется рука судьбы в виде чего-нибудь неприятного. Это может быть осьминог, человек, нефтяное пятно… мало ли в каком облике может прийти неприятность? Щёлк! Прервалась осмысленная и серьёзная жизнь разумного рака. Улетает она в прошлое со скоростью времени, как оборванный сон, который и не вспомнишь толком. Что ему, раку, за дело теперь до тех следов, которые он оставил на мокром песке? Морские волны выровняют песок, смоют следы, разобьют о камни его опустевшую раковину. Была раковина важным элементом бытия, а теперь на неё наплевать. Металась в сердце забота о маленьких и беззащитных икринках, а теперь нет заботы, и не имеют икринки никакого значения. И отправляемся мы – кто к Омару, кто ко Крабу, а кто ко Креветке, хотя и тут не можем быть стопроцентно уверены в своём пути, ибо все эти трое остаются лишь частью разговора из минувшего и забытого теперь сна. Вселенная, оставшаяся непостигнутой, море, оставшееся неизмеренным и родной пляж с неоконченными заботами и суетой, всё остаётся в стороне и делается ни причём.

Вы видите, как я обескуражено развёл в разные стороны клешни и стою, не зная: к чему была жизнь? К чему моя сказка о ней, если закончится она и не останется следа ни от жизни, ни от самой истории? Может быть, вы ждёте от меня ответов на мои же вопросы? Но каждый из вас, едва он начинает говорить и думать, спрашивает о том же. Вот и я вынужден всех вас огорчить: никаких ответов я не знаю.

К чему же сказка? Да к тому, доблестные мои слушатели, чтобы вы отбросили свою видовую спесь, отворили души окружающему миру и, хотя бы в виде сомнения, допустили возможность присутствия в ином существе самой обыкновенной живой души, такой же, какая мучительно дрыгается в каждом из нас. Моя история не о каком-то там человечке, но о нашей с вами сестре, которая однажды потеряла место в безупречном построении живой природы. Мой рассказ о существе, метущемся в бескрайних просторах и не знающем, куда занесёт её в следующее мгновение.

* * *

Ночью светлой и тихой, когда полная луна превратила поверхность воды в матово-блестящую ртуть, когда трава на берегу потеряла дневной, зелёный цвет и серыми волосами торчала во все стороны, когда нервные тени летучих мышей истерично чертили в небе невидимые линии, Милюль коснулась руками вязкого ила под прибрежной осокой. Двигаясь медленно и осторожно, она доползла до твёрдой земли и замерла, выдвинувшись на поверхность почти целиком.

Непривычно холодило кожу. Непривычно тяжело прижимало к земле и никуда не влекло, не тянуло течением. Благодаря царившему вокруг безветрию, окружающий мир не шевелился и, стираясь из памяти, постепенно исчезал.

Милюль медленно двинулась вперёд, чтобы обновить картину колючей окружающей среды. Покинутое только что подводное царство было уютно накрыто ровной блестящей крышкой, а тут – нет. Огромный белый круг жёстко светил сверху. Вертикальные полосы и чёрные тени окружали Милюль со всех сторон. Она долго сидела неподвижно, ощущая нарастающий голод.

Справа раздался тихий, монотонный звук вибрирующих крыльев. Звук приближался, и вот в поле зрения показалась маленькая движущаяся цель. Милюль безошибочно метнула в неё липкий язык и тут же проглотила мелко дрожащего во рту комара. Так же точно Милюль поймала и съела ещё одного комара, потом ещё и ещё. Еды оказалось предостаточно. Милюль ела и думала: «Тут хорошо. Тут можно жить».