– Это награда за моё неверие в то, что ты принц – зло ответил Шурик.

– Тогда правильно! – согласился Рудик – Я принц и наказан будет каждый, кто в этом усомнится.

– Пошёл ты нахрен! – посоветовал Шура.

– Не обижаюсь! – улыбнулся Рудик.

Огонь, засыпанный свежими дровами, на время угас, но потом постепенно вновь разгорелся. Милюль загляделась на пляшущее пламя. Отрываясь от древесины, жаркие языки взлетали вверх и растворялись в воздухе. Каждый новый огонёк рождался из древесной щёлки, жил мгновение, расширялся, выпрыгивал вверх и тут же таял. Их стремительный, моментальный полёт завораживал множеством хаотичных перемен.

Милюль отслеживала движение таинственных протуберанцев и воображала в каждом из них тысячи и миллиарды быстротекущих жизней. Она наблюдала, как в мизерных вихрях за доли секунд случается неисчислимая масса событий, конфликтов и ссор. Одни искорки хотели лететь в одну сторону, другие им мешали. Вокруг больших искр вертелись рои мелких сателлитов, и на них, возможно, тоже были свои вселенные и миры, живущие в непонятной, но искромётной борьбе. Долетая до верхней точки, все они исчезали, превращаясь в горячий воздух. Какое, сжатое до невероятной малости время протекало во вспыхивающих частицах костра? Как быстро происходила в них скрытая от медленного человеческого взгляда жизнь?

Милюль разнежилась и расслабилась, созерцая поток огненных залпов. Дрова превращались в головёшки, которые разваливались на рубиновые угольки. Угольки сваливались в кучки, а Рудик, как демиург, выравнивал их дымящимся кривым сучком в ровную, пышущую жаром поверхность. Лицо его раскраснелось, в глазах отражался огонь.

Милюль предположила про себя: «До того, как испортиться и прокиснуть, он, вероятно, вполне мог быть нормальным сказочным принцем». Вслух же сказала:

– Как здорово сидеть у костра. Такое ощущение, словно вселенная перед глазами!

– Огонь – чарующее зрелище – согласился Рудик. Но тут Вован, совершенно неожиданно, возразил:

– Это развлечение для пролетариата. Мы, серьёзные старики, должны смотреть на это дело по-новому. Нам это ни к чему, как театр.

– Глубокое решение – усмехнулся Рудик – ты, Вован, вообще ведущий мыслитель современности, как я заметил.

– Я тоже чувствую, как огонь завораживает – признался Вован – только стараюсь не обращать на это внимания. У огня своя жизнь, у меня своя.

– Верно – согласился Рудик – и нам пора насаживать мясо.

– Самое приятное дело: насаживать мясо на мясо! – сострил Вован и сам же громко заржал.

Алка обозвала его дураком.

Рудик отошёл от костра и вернулся с эмалированным ведром и небольшими железными рапирами без эфесов. Открыл крышку ведра и стал натыкать куски сырого мяса на одну из рапир. Взглянув на наблюдавших за ним одноклассников, сообщил:

– Есть у бати кухарка, тётя Глаша. Замечательно мясо маринует. Шашлык будет царский. Зря ты, Шурик, не поверил, что я принц.

– Кухарка? – переспросил Шурик.

– Ну, да – ответил Рудик – а что?

– Ничего – пожал Шурик плечами – всю жизнь думал, что твой предок коммунист. И по телевизору так говорили.

– Он и есть коммунист – невозмутимо ответил Рудик, откладывая полную рапирку и начиная насаживать мясные куски на следующую – не понимаю твоего удивления. Мой папа строит коммунизм для тебя, Шурик и для всех. Дело это нелёгкое. Если он будет сам себе щи варить, то коммунизм так никогда и не построится. Надо понимать: одно это одно, а другое, это другое.

– Мне уже третий день говорят о коммунизме – призналась Милюль – а я так и не поняла, что это такое.

– При коммунизме не может быть кухарок – заявил Шурик.

– Их застрелят? – спросила Милюль, но ей никто не ответил. Все засмеялись, загалдели, и тема разговора уплыла в сторону. Рудик окончил нанизывать мясо на шампуры, сгрёб горящие головёшки в сторону и аккуратно выложил шашлык над красными углями. От костра потянуло вкусным до головокружения запахом.

– Давайте будем есть – предложила Милюль, после чего моментально выхватила из ведёрка кусок сырого мяса и проглотила его, почти не жуя.

– Вот нифига себе! – среагировала Алка.

– Ты чо? – закричал на Милюль Вован.

– Не «чо», а «что» – поправила его Милюль и таким же образом съела второй кусок.

– Э! Так не пойдёт! – запротестовал Рудик – Фокусы фокусами, а шашлык требует серьёзного отношения! Прекрати, Софья, сырое мясо жрать. Глисты заведутся.

– Очень кушать хочется – улыбнулась Рудику Милюль и потянулась за третьим куском, но Рудик пресёк её поползновение, накрыв ведро крышкой:

– Хочешь есть, так ешь, а продукты не переводи!

– И правда – поддержала Рудика Алка – вон, сколько человеческой еды! – тут она повела рукой в сторону скатерти-самобранки.

– Давно пора заняться делом – почёсывая руки, подсел к скатерти Вован – а то сидим на дровах как филины, ждём неизвестно чего!

– Известно чего ждём. Шашлыков ждём – не согласилась Алка.

Вован схватил одну из бутылок и обратился к Шурику:

– Я с Сонькой солидарен. Пока зажарятся шашлыки-машлыки, мы слюнями захлебнёмся. Давай, Саня, выпьем за наше примирение, да начнём замаривать червячков.

Постепенно все, кроме Рудика, занятого приготовлением шашлыков, переместились поближе к скатерти. Вован то и дело наливал в стаканы гадкую жидкость, произносил тосты один нелепее другого и выпивал с Шуриком.

Милюль не слушала его болтовни. Всё её внимание поглотил сам стол. Как много тут оказалось еды! Хоть и не было ни стюардов, ни официантов, хоть и обеднел ассортимент, но количество блюд оказалось не в пример больше, чем вчера и позавчера.

Три маринованных огурца Милюль заглотила подряд, достав их из банки с рассолом. Нарезанную толстыми ломтями ветчину, она проложила слоями белого хлеба и тонкими ломтиками сыра. Получившийся бутербродище уничтожился в три укуса. Толстый батон розовой колбасы с белыми кружочками жира внутри лежал на отдельной тарелке и нарезан был не весь. Милюль не стала трогать резаные кругляши, а взяла оставшуюся, неразрезанную часть батона и съела его, кусая прямо так. Справившись с колбасой, она схватила открытую банку с надписью «Булгарконсерв» и алюминиевой ложкой выела из неё весь, находящийся там зелёный горошек. Три коричневые груши из другой похожей банки тоже стремительно съелись.

Милюль не чавкала, не жрала точно свинья. Она кушала очень аккуратно, хоть и быстро. Экономя время на прожёвывании, она заглатывала такие куски, которые могли проскочить в глотку, но соизмеряла их настолько точно, что ни разу не подавилась. Тем не менее, едва Милюль остановилась, чтобы перевести дух и негромко рыгнуть, её насторожила наступившая вокруг тишина. Оказывается, все сидящие за трапезой, включая Дядю Стёпу, не едят и не разговаривают, а молча смотрят на неё.

– Что-то не так? – поинтересовалась Милюль.

– Ты чо закуску мечешь? – преодолев оторопь, возмущённо воскликнул Вован.

– Разве нельзя?

– Можно! Но не так же! – Вован обратился ко всем – Видали? Она заглатывает как крокодил!

– Да-а-а – протянула Алка.

Шурик ничего не сказал, а Дядя Стёпа, сидевший до сих пор молча, насмешливо вымолвил:

– Закуска без выпивки называется едой.

– Ты чо, с цепи сорвалась? – не унимался Вован – Тебя год, что ли не кормили?

– Я люблю всё делать основательно – пояснила Милюль, сооружая новый многоэтажный бутерброд.

– Стой – стой – стой! – Вован вытянул вперёд левую ладонь, а правой рукой взял одну из бутылок – раз ты ешь основательно, так ты основательно и пей. Кто возражает?

Никто не возразил и Вован продолжил разливать содержимое бутылки по алюминиевым кружкам.

– Давайте содвинем бокалы за то, чтоб не было мучительно больно за бесцельно сожратую закусь. Кажется, так говорил классик?

Все подняли кружки. Милюль последовала общему порыву. Лишь Рудик, колдовавший возле костровища, не участвовал в разборе тары. Вован закричал ему:

– Рудольф! Питьё уходит от тебя!