Вот и в тот раз, когда Шурик сказал: «Частный сектор», стало непонятно, почему он столь презрительно произнёс такое красивое и поэтичное словосочетание. Но спрашивать не стоит. Сколько ни спрашивай, ничего кроме невразумительной околесицы не услышишь. О том, чтобы поделиться собственными соображениями или воспоминаниями, вообще не может быть речи. Даже в гальюн проситься нелепо. Нет здесь никакого гальюна, как на торпедном катере. – Милюль запнулась, прервав собственные размышления – Что за торпедный катер? Откуда он вылез?.. Ага! Вчера о нём рассказывал мой старший брат, который воевал на торпедном катере. Мой брат Павел Громов. Дядя Стёпа знает Павла Громова, а я дочь того самого Павла Громова, которого он знал. Получается, Павел Громов мой отец, хотя при этом он же – мой брат».

Ни одна мысль не могла появиться у Милюль так, чтобы не войти в конфликт с самой же собою и не уничтожить саму себя. Милюль попыталась построить зримую модель образовавшейся ситуации. Она посмотрела на свою раскрытую ладонь и сказала себе:

«Вот она, я. Вот я живу и чувствую собственные пальцы, как обстоятельства и как потенциальные возможности. Хочу, пошевелю пальцами, не захочу, так и не буду ими шевелить. Представим себе, что главное обстоятельство моей жизни, это вот этот вот большой палец. Теперь возьмём и слегка нарушим его место в общем порядке, как это в действительности всё время происходит – она сместила большой палец к центру ладони – С таким главным обстоятельством начнём действовать и жить!» – тут Милюль свернула все остальные пальцы.

Ловко сложился кукиш. Милюль обрадовалась тому, что именно кукиш как нельзя лучше изображал создавшуюся ситуацию. Кукиш – бесполезный кулак, замкнувшаяся в самой себе личность, вечный символ невозможности двигаться и разбираться в обстоятельствах, которые смещены.

– Ты долго намерена на свою фигу любоваться? – поинтересовалась Алка – Смотри, как сейчас под мостом пролетим!

Действительно, тот мост, который недавно казался изящным украшением на шее реки, приблизился, стал огромным и длиннющим. Его гигантские опоры стремительно надвигались и вот, обойдя катер с обеих сторон, остались позади. Впереди открылось огромное пространство с редкими парусами яхт на нём.

– Клязьминское море во всей красе – гордо заявил Рудик.

Милюль поморщилась от разочарования. Да, воды тут было много. Но нигде не уходила она за горизонт. Нигде не было того единения земли и неба, которое возможно только в настоящем море. Тут и шторма то порядочного не дождёшься.

Все, кто был в катере, смотрели в окна, а Милюль заскучала: «Это и не плавание вовсе, а езда. Что за интерес, сидеть в кресле и нестись с бешенной скоростью, вместо того, чтобы прогуливаться по палубе, заходить в каюты, или в ресторан. Нет, сиди тут, как прикованный паралитик и пялься в окно. Вот бы сейчас выйти хоть бы на корму и подставить лицо утреннему ветру!» Но сделать так Милюль не решилась.

Дядя Стёпа, решив скрасить монотонность путешествия, крутанул какую-то ручку на светящемся изнутри приборе, и в салоне раздалась довольно мелодичная музыка, а приятный баритон запел песню со странным сюжетом про то, как в избушке на краю леса жила некто Зима, занимающаяся разнообразной, но бесполезной хозяйственной деятельностью.Пока Милюль недоумевала о том, как это можно солить в кадушке снежки, куплет закончился и все, кроме Дяди Стёпы, подхватили припев, в котором описывался неуютный и мрачный быт героини песни. С нескрываемым удивлением Милюль наблюдала счастливые лица молодых людей, поющих:

«Потолок ледяной,

Дверь скрипучая!

За шершавой стеной

Тьма колючая!

Как пойдёшь за порог,

Всюду иней,

А из окон парок

Синий – синий!!!»

Нарисованная в припеве картина никак не вызывала в Милюль того энтузиазма, с которым все его исполняли. Когда же они радостно затянули второй куплет, не менее мрачного содержания, Милюль решила: «Я живу в абсурдном, сумасшедшем мире, где не только слова не соответствуют предметам, но и сами проявления человеческой души рождаются чёрт знает от чего и не имеют никакой связи ни со словами, ни с действиями».

Не успела Милюль как следует огорчиться от такого умозаключения, как песня закончилась и началась ещё более непонятная, которую молодёжный хор подхватил с тем же оптимизмом.

На этот раз содержание песни проследить было почти невозможно, потому как весь её текст состоял из невероятной тарабарщины, в которую изредка вкраплялись едва узнаваемые слова. Из куплета Милюль удалось уяснить, что лирический герой опечален неизвестной дамой, которая его «чаровала». Но на лицах поющих, как и в прошлый раз, не отразилось никакой печали. Напротив, они так и светились коллективной радостью. В припеве Рудик, Шурик, Вован и Алка лихо заорали абсолютно нелепый призыв – «не шукать вечорами» какую-то «червону руту».

Вслед за припевом пошла полная абракадабра из непонятных слов с перекошенными ударениями. Милюль никак не могла уразуметь, от чего все так радуются. Она и спросила напрямую:

– Кто-нибудь мог бы мне объяснить, что это вас так осчастливило?

– Да ладно тебе кукситься! – отозвалась Алка – гулять, так гулять!«Они спят – поняла Милюль – им кажется, будто они бодрствуют, веселятся, поют, но на самом деле они находятся во сне. Как ещё можно объяснить такое поведение? Они произносят непонятно что и радуются, не утруждая себя попыткой осмыслить произносимое».

* * *

Катер сбавил ход, опустился на воду и тормознул довольно резко. Милюль, да и всех остальных даже качнуло вперёд.

– Ну вот, приехали – сообщил Дядя Стёпа.

Милюль смотрела сквозь стекло на поросший стройными соснами берег, на буйную осоку вдоль кромки воды, на далеко выступающий дощатый причал с железными перилами. Рудик, цепляясь за ручки, ловко вскочил на борт, прошёл к носу и, перепрыгнув на деревянные мостки, пришвартовал катер. Мотор замолчал. Наступила удивительная и непривычная тишина.

Давно уже Милюль не ступала на твёрдую землю, а потому и замешкалась, глядя как все, кроме Дяди Стёпы выпрыгнули на пирс, как побежала к берегу Алка, а юноши понесли туда же сумки и тюки. Дядя Стёпа обернулся к Милюль и улыбнулся ей:

– Чего сидишь, пигалица? Беги к своей стае.

– Это не моя стая – возразила Милюль – я вообще плохо понимаю, как тут оказалась.

– Эх, молодо-зелено! – вздохнул Дядя Стёпа – Надо бы всех вас выпороть, чтоб вели себя как положено. В наши времена девки так не напивались. Ну, да уж ладно, сделаем сноску на ваше сегодняшнее начало взрослой жизни.

– У Софьи сегодня двойной праздник – вернувшийся с берега Шурик вынимал рюкзаки и сумки из-за задних сидений – у неё сегодня день рождения.

– Вот оно как! – удивился Дядя Стёпа – Ну, тогда и я тебя поздравляю! Сколько тебе исполнилось, если не секрет?

Милюль пожала плечами. Она понятия не имела, сколько ей исполнилось. Можно бы было сказать: «Вчера исполнилось пятнадцать, позавчера одиннадцать, а два дня назад шесть» – но не стоило.

На выручку пришёл всё тот же Шурик. Вешая рюкзаки и сумки на плечи, он сообщил Дяде Стёпе:

– Соне сегодня исполняется восемнадцать лет.

– Ба! – развёл руки Дядя Стёпа – Да это же не просто день рождения, а редкостная дата! – Тут он мощно вздохнул и, жутко фальшивя, завыл:

«Вот уж облета-ает с белых яблонь цве-ет,

В жизни Ра-аз быва-ает восемнадцать ле-е-ет!..»

Резко прервав гимновое пение, Дядя Стёпа хлопнул себя по карману пиджака, потом по второму, и заговорил:

– Неспроста, видать, оно выходит! Так, значит, распорядилась сама судьба! Воля случая! Фата, понимаешь ли, Моргана! Погоди-ка немного, я должен тебя официально поздравить с наступлением совершеннолетия. Да где ж она?.. – он шарил по карманам пиджака и уже извлёк наружу носовой платок, расчёску, карманные часы с оборвавшейся цепочкой, зелёненькую книжицу, портсигар, огрызок карандаша, ржавый гвоздь, спичечный коробок, монеты.