Ещё позже Милюль вновь пришла в сознание. Она разглядела пять человеческих лиц с калейдоскопической правильностью выстроенных на фоне плывущих облаков. С разной степенью озабоченности и тревоги они взирали ей в глаза. Милюль показалось забавным то, как они расположены.

«Давно пора начать так жить. Летать себе в невесомости и не заботиться о равновесии» – подумала она за мгновение до того, как сообразила, что никто в невесомости не летает, она лежит на полу, кверху лицом, а над ней склонились Дядя Стёпа, Рудик, Вован, Алка и Шурик.

– Приходит в себя – заметил Рудик.

– Ну, вот что – строго нахмурив брови, сказал Дядя Стёпа – у вас, конечно, праздник, но всё равно: чтобы до причала никто больше не выпивал! Понятно?

Рудик попробовал возразить, но Дядя Стёпа отрезал:

– Приказ капитана судна.

Милюль подняли, отвели под крышу и посадили в кресло. Там же, в салоне, расположились все остальные. Сев за свой автомобильный руль, капитан предупредил:

– Скоро выходим в Клязьминское водохранилище. Туман ушёл. Кататься будем!

Взревел мотор и катер стал напряжённо разгоняться. Милюль показалось удивительным, что он при этом не задирает нос, а выдвигается всем корпусом из воды. И вот катер «встал на ноги». Река за окном оказалась внизу, сосем не так близко, как давеча. Катер перестал напряжённо вибрировать и помчался с нежданной прытью. Он теперь не полз. Он летел.

Через пару минут берега канала расступились. Впереди раскинулась довольно широкая водная поверхность. Пролетали мимо и назад берега. С невероятной быстротой проносились по сторонам домики, причалы, перелески и холмы. Милюль глядела в окно и дивилась невероятной быстроте. Даже тогда, когда, стоя на носу корабля, она наблюдала мчащихся впереди дельфинов, скорость была куда меньше. Какой бы дельфин догнал их теперь? Вскоре река вновь начала сужаться. Катер приближался к высоченному железнодорожному мосту.

– Дядя Стёпа – прокричала мужиковатым голосом Алка – откуда вы знаете, как не сесть на мель? Наверное, вы весь канал наизусть помните? Или есть какие-то правила?

– Наизусть всё не упомнишь – степенно ответствовал капитан – фарватер отмечен бакенами и створными знаками. Я по ним иду.

– Бакен – это такой буёк с фонариком? – не унималась Алка.

– Буёк, деточка, буёк – снисходительно кивнул капитан и вдруг запел, являя присутствие мощного баритона и полное отсутствие слуха – Ах, буёк, ты, буёк! Твоя жопа, мой хуёк…

Продолжение песни, тоже довольно скабрезное, растаяло в отражённом сводом моста рёве двигателя. Проскочив мимо бетонных опор, катер промчался мимо обширного причала, с которого ему махали руками люди. Рядом с причалом, в окружении свежих саженцев торчал на постаменте почти такой же катер как тот, на котором теперь ехала Милюль.

– Смотрите! – закричала Алка – такой же катер, как у нас!..

– Почти такой же – прервав гнусное пение, уточнил Дядя Стёпа – наш в три раза больше и мощней. Это был прототип. Первый в мире катер на подводных крыльях. Изобретён здесь, у нас. Пятнадцать лет назад. Мы теперь столько таких катеров понаделали! Весь мир и Европа, все на наших крыльях летают!

Катер на постаменте, причал и железнодорожный мост остались позади. Река снова расширилась. Её левый берег пятился, пятился, удаляясь, и вдруг резко отпрыгнул почти до самого горизонта. Серая плита, накрывавшая до сих пор небо, треснула в нескольких местах. Косые солнечные лучи прорвались сквозь трещины, ударили по воде, и тут же оказалось, что река, по которой стремительно летел волшебный катер на крыльях, никакой была не серой. Преобразившись, она удивила Милюль беснующимся многоцветьем. Зелёные берега, голубые просветы неба в белых, серых и фиолетовых обрывках туч, серебряные солнечные блики, всё отражалось, дробилось на водной ряби, скакало, прыгало и переливалось вокруг.

Катер забирал левее и солнце всё чаще и сильней било Милюль в глаза. Она заслонилась рукой и смотрела только вперёд, сквозь лобовое стекло, по которому тоже бегали блики и солнечные зайчики.

– Красота! – определила совпавшие состояния души и природы Алка. Дядя Стёпа принял её возглас на счёт своих вокальных данных и согласился:

– Да! Надо было мне артистом становиться. Сейчас бы в опере пел, как Штоколов – тут он заорал надрывным осатанелым басом в лобовое стекло – Муха! Ха-ха! Ха-ха!

Алка рассмеялась:

– Не муха, Дядя Стёпа! Блоха же! Блоха!

– Какая разница? – махнул рукой капитан – Что блоха, что муха. Одно и тоже.

Катер завибрировал на пологих волнах. Впереди, оставляя за собой светлый след на воде, медленно двигался трёхпалубный туристический речной теплоход. Немногочисленные пассажиры, оказавшиеся на палубе в утренний час, стояли на корме и махали катеру.

– Сейчас мы им покажем! – пообещал Дядя Стёпа и стремительно обошёл туристический лайнер вдоль левого борта.

Пока обгоняли, Милюль смотрела на высокий белый борт с палубами, напоминающими балконы, на возвышающийся нос с золотой надписью: «Георгий Дмитров». Ей подумалось, что этот кораблик в белых балконах немного походит на тот белый лайнер, на который она поднималась пять дней назад.

«До чего счастливы должны быть те люди, пассажиры, которые сидят в каютах и движутся вместе с кораблём неизвестно куда! А куда, интересно, движемся мы?» – Милюль перевела взгляд вперёд и увидела здоровенную баржу, идущую встречным курсом. Она даже вскрикнула и зажмурилась. Но Дядя Стёпа знал своё дело. Катер слегка накренился и пулей промчался меж баржой и лайнером «Георгий Дмитров».

– Не ссать, молодёжь! – приказал капитан с таким азартом в голосе, что многим захотелось тут же ослушаться.

Река снова сузилась и снова расширилась. Теперь уже вправо. Мимо левого борта прошла бухта с многочисленными маленькими причалами, к которым были пришвартованы мизерные и угловатые, точно спичечные коробки моторные лодки, а так же крошечные как ореховые скорлупки парусные яхточки.

– Это что за причалы? – поинтересовалась Милюль.

– Частный сектор – с презрением в голосе ответил Шурик. Милюль как всегда, ничего не поняла и стала размышлять над услышанным: «Сектор это часть круга. Эти причалы с утлыми корытцами называются частным сектором. Значит, есть и какая-то другая часть, которая тоже сектор, но не частный. А какой? Какой может быть другой сектор?» – Собственные логические построения завели её в очередной тупик, поэтому Милюль решила забыть про выяснения того, чего понять невозможно.

Катер прошёл мимо лесистого берега. Впереди открылся новый водный простор, пересечённый у самого горизонта длиннющим мостом со множеством опор. Издалека мост казался тонюсеньким. Серебристые жучки, сияющие в лучах солнца, ползли по нему в обоих направлениях.

«Может быть там, за мостом, начнётся море – возмечталось Милюль и она тут же поделилась этим предположением с Дядей Стёпой.

– Как же, за мостом! – воскликнул он – Вот и не за мостом! Мы давно уж в нём, в Клязьминском море.

Милюль растерялась. Хоть и серебрился день на водной ряби, а бесконечное пространство открывалось впереди узким проходом к горизонту, а всё же никакое это было не море. Не было ни солёного воздуха, ни могучих покачиваний, в которых ощущались бы прошедшие через неведомые дали, нагулявшие мясо волны. Как бы ни называли это место, но оно не было тем, к чему стремилась её, Милюлина душа.

Тут до неё дошло: Дядя Стёпа не обманывал, когда говорил о ненужности компаса. Слово «море» в совокупности с определением «Клязьминское» – перестаёт обозначать желаемое. Слово вырождается и становится мёртвым. Получается: кто-то словом хотел возвеличить лужу, а в результате убил слово, лишив его главного содержания.

По всему выходило, что окружающие Милюль люди говорят теми же словами, что и она, но при этом на другом языке. Или наоборот: язык оставался тем же, но слова его обозначали не те мысли, к которым она привыкла.

Милюль подумала: «Подобная свистопляска со словами и смыслами происходит далеко не первый день! Кто знает, может быть и прежде слова меняли свой смысл, чтобы остаться в языке и не исчезнуть насовсем? При этом, меняясь и приспосабливаясь под новые смыслы, они превращались в свою полную противоположность. Я сама ежедневно пытаюсь приспособиться к новым обстоятельствам, которые обрушиваются на меня и в результате, я, как и те самые слова, перестала соответствовать тому, чем была изначально. И в словах и в языке и во мне самой случился какой-то маленький, но ощутимый вывих. Я лишь отчасти могу понять, что сообщают мне окружающие, а они не поймут меня вовсе, если я попытаюсь им что-либо объяснить. Остался маленький, неповреждённый сектор языка, где мы понимаем друг друга.