– Видали? – не унимался назойливый жмот – она не в себе!

– Любка, кончай беситься! – крикнул Павлик.

– А может, её к доктору надо? – предложил тот матрос, которого звали Игнатием.

– Конечно надо – согласился Фёдор Николаевич – от сырой рыбы и заболеть можно.

– Да она сбрендила! – заявил ушибленный.

– А ну, тихо! – рявкнул старший капитан и, обращаясь к Милюль, вкрадчиво предложил – пойдём, Люба, я тебя спать уложу.

– Я не хочу спать – отказалась Милюль – и никакая я вам не Люба. Я Милюль.

Павлик охнул. «Батя» нахмурился, а ушибленный матрос вновь заверещал:

– Что я вам говорил? Она сбрендила! Её в дурдом надо!

Терпение у Милюль кончилось. Она решила прекратить пустые разговоры, подцепила очередную рыбу и вгрызлась в неё. Матросы же, как по команде, бросились к ней с обеих сторон. Может быть, они и ожидали сопротивления, но они никак не ждали того, что Милюль, держа извивающуюся рыбу во рту, с необычайной ловкостью вскочит на бортик бункера, наискосок прыгнет на другой бортик и окажется у них за спиной. Бегущие с разных сторон матросы врезались друг в друга и попадали, образовав маленькую кучу – малу.

Спрыгнув на палубу, Милюль снова взяла рыбину в руки и прокричала:

– Дадите вы мне пообедать, в конце-то концов?

Они не ответили. Наоборот, повскакав с мокрой палубы, неуклюже и коряво, падая и мешая друг другу, побежали вокруг бункера за ней. Только бородатый капитан не бегал. Он смотрел на неё с такой жалостью, будто она и впрямь была больной.

Но Милюль-то знала, что она не больна, что она куда здоровей и проворнее их всех. Ловко прыгая и уворачиваясь от поскальзывающихся мужиков, она домчалась до рубки и вскарабкалась на крышу. Матросы столпились внизу. Тот самый, ушибленный, полез, было за ней, но она снова ударила его в лоб. На этот раз пяткой.

Матрос грохнулся бы на палубу, кабы его не поймали остальные. Глядя на растерявшихся преследователей, Милюль съела добычу и задумалась о том, как бы ей опять добежать до бункера. На палубе тем временем царила суматоха. Дважды ушибленный выл и катался, держась за голову. Фёдор Николаевич пытался оказать ему помощь, а Павлик с Игнатием подпрыгивали и уговаривали её слезть, при этом Павлик совершенно нелогично обещал надрать ей жопу ремнём.

Наконец, Милюль придумала, как добраться до заветной цели и, встав на ноги, сообщила: «Пойду кораблём рулить, а то, смотрю, никто не рулит» – тут она развернулась и двинулась в сторону носа.

– Беги в рубку, Павлик! – раздался сзади и снизу голос Игнатия – а я её тут догоню!

Молодой капитан побежал вдоль левого борта. Милюль же кошкой спрыгнула на правую сторону и устремилась назад, к бункеру. «Очень мне надо рулить вашим тазом» – пробормотала она на бегу.

Игнатий карабкался на крышу и не успел уследить за Милюлиным манёвром. В три прыжка она вновь оказалась у бункера, схватила сразу две рыбы и оглянулась назад. Старший, бородатый капитан, который не гонялся за ней, не ругался, а лишь печалился, так и стоял, глядя на неё. Погрозив на всякий случай ему рыбой, Милюль спряталась за бункером и продолжила обед.

Она ела самозабвенно. Каждый кусок рыбьего мяса, откушенный и проглоченный, рождал в ней неописуемое чувство восторга. Она ощущала, как он тает во рту, как проваливается в пищевод и движется там, оставляя за собой прохладный и вкусный след. Она чувствовала, как он падает в желудок и только там окончательно исчезает, превращаясь в неуловимую частицу сытости, наполняющую всю Милюль целиком.

Сытость приходила так же медленно, как медленно заполняется нижняя колба песочных часов. Может, и прав был тот, ушибленный, насчёт того, что заполнить пустоту мог только весь сегодняшний улов. А может, и улова было бы мало? Может, во всей этой реке нет того количества рыбы, которое ей, Милюль, надо обязательно съесть?

Симфония гастрономических чувств маленькой обжоры была безобразнейшим образом прервана. С обеих сторон выскочили тихо подкравшиеся рыбаки и попытались её поймать. Наверное, они думали загнать её в тупик. Они не подозревали, что за кормой сейнера, за задним бортом, который они считали краем и границей поля игры, открывается бескрайний простор возможностей! Их сознание было замкнуто пределами судна, но Милюль знала куда больше них! Мир её был тысячекратно шире этой облупленной палубы! Она управляла ситуацией, а не эти ограниченные инвалиды в больших сапогах!

Дико хохоча, Милюль вывернулась из засады, прыгнула к бортику и, обернувшись, крикнула: «Простофили!»

– Куда?..

– Стой!..

– Утонешь, дура! – неслось ей вслед, когда спина девочки коснулась воды.

Вода упругим толчком встретила её и расступилась, впуская в себя. Холодная, она обожгла лицо и кисти рук. Морозным потоком устремилась за шиворот и сомкнулась над ней. «Сейчас я буду тонуть – подумала Милюль – должно быть, это очень неприятно». Будто подтверждая эту догадку, вода хлынула в нос и рот. Она обожгла бронхи, скручивая их в болезненные жгуты. Ужасом вода ворвалась в самый мозг тонущей девочки и мгновенно парализовала волю. Милюль видела свою тень, движущуюся рядом, в желтоватой мути. Она видела пузыри воздуха, покидающие её. Чувствовала, как они, словно прощаясь, мимолётно щекочут щёки и уходят вверх. Безвозвратно. Навсегда. Милюль стало больно и очень обидно за что-то. Крайняя степень одиночества навалилась на неё неизмеримой массой, но очень быстро унеслась вслед за пузырями. Стало всё равно. Вместе с гигантским равнодушием наступил конец и обиде. Обида перестала жить в её душе, и одиночество удалилось, как нечто мелкое и бессмысленное. Следом так же уменьшилось и растворилось равнодушие. Что за равнодушие такое? Нет никакого равнодушия. Всё прекратилось.

Глава пятая Среда

– У Милюль выросли ноги. Довольно длинные. Гораздо длиннее рук. Хвост всё же оставался привычнее и удобнее ног, поэтому ноги, хоть и выросли, но непонятно зачем. Изредка Милюль ими дёргала. Что ещё с ними делать? И думать о них нечего.

Задуматься о себе заставляли растущие руки. Но чтобы задуматься, надо остановиться, замереть неподвижно среди толстых стеблей и изобильной ряски, там, где никто тебя не заметит, не съест. Она задумывалась о руках. Висеть неподвижно и думать значительно удобнее, если при этом зацепиться рукой за стебель, или облокотиться о твёрдое дно. Руки не только требовали, чтобы о них думали, но и оказывались очень даже полезными для того, чтобы думать о них, о руках.

Какой-то замкнутый круг получался. По большому счёту выходила полная бесполезность. Надо было бы так простроить ход мысли, чтобы вырваться из замкнутого круга. То есть мысли о руках не должны заставлять её, Милюль, замирать в убежищах. Эти мысли должны происходить как-то иначе и тогда они позволят додуматься до чего-то ещё. Или начать с рук? Может быть надо проследить, чтобы руки не только позволяли зацепиться за что-либо, но и что-то ещё такое совершить? Но если не зацепиться, то думать об этом катастрофически нельзя. Вынесет на открытое место, а там того и гляди, тебя кто-нибудь съест, пока ты в задумчивости. Всегда надо спешить, чтобы оставаться в живых. Так и вертелась её мысль, не находя никакого проку ни в ногах, ни в руках, ни в думах о них.

Древнегреческий мудрец Сократ однажды заявил: «Человеческое сознание вечно будет направлено на осознание самого себя во вселенной и так же вечно эта цель будет недостижима». Он говорил о человеческом, потому как сам был человеком, а не раком. Ему и невдомёк было, что каждое живое существо на Земле, не взирая на объёмы своей памяти и силу интеллекта, обязательно впадает в такой же замкнутый поток.

Разница между нами, раками и лягушками состоит лишь в количестве приводимых аргументов и отвлечённых образов, кои никакой пользы не приносят, а лишь ещё больше запутывают мыслящего.

Для примера можно сравнить человека и медузу. Осознавая себя, человек может вспомнить трёхколёсный велосипед с красивым сиденьем, окружающие его детство пейзажи и ситуации. Медуза может вспомнить солнечные блики на воде и… и всё. Нет у неё ни ситуаций, ни велосипедов. Но, не смотря на это, результат потуг её мысли оказывается, как правило, таким же, как у «царя природы». Повертев себя так и этак в окружающей вселенной, прикинув соотношение величин, продолжительностей, случайностей и прочего, медуза приходит к такому же выводу, что и среднестатистический человек: «Хватит вспоминать. Надо жить дальше». По сути дела результат этого процесса называется: «Ничто».