Густо помутневшая вода уже закипала, и её уровень опять показался девочке опасно высоким. Она вновь зачерпнула лишнюю воду и обнаружила, что серые трубки не варятся, делаясь мягче, а довольно подло растворяются, превращая воду в белёсый кисель. Милюль схватила большую дырявую черпалку и выловила несколько склизких остатков серых трубок.

Трубки выкатывались через края и плюхались обратно, в кастрюлю. Некоторые позволяли донести себя до пустого кухонного стола и вываливались на столешницу, распространяя вокруг себя премерзкие лужи.

Изгадив почти всю столешницу, Милюль возмутилась:

– Что за гадость! И зачем я это всё делаю?.. Разве такое можно есть?

Она схватила со стола одну из трубок, но та выскользнула между пальцев. С четвёртой попытки девушке удалось донести неизвестную еду до рта и зацепить зубами. Твёрдая начинка легко крошилась, а обволакивающая её скользкая субстанция имела привкус сырого теста. Не могло быть сомнения: получилась несъедобная гадость.

Без всяких надежд на улучшения, Милюль заглянула в кастрюлю и увидела, что в кипящей там серой массе трубки вовсе растворились. Зачерпнув большой ложкой бурлящей серости, она попробовала её на вкус и тут же обожглась. Выплюнула горячую безвкусицу, в отчаянии бросила ложку и, схватившись обеими руками за обожжённый рот, завыла.

Тут и вошёл пожилой капитан. Тот, который «батя», с бородой. Он оглядел кухонное разорение, заглянул в обе кастрюли (с кипящей чистой водой и с бурлящей серой гадостью) оценил заваленный склизкими трубками стол, мокрые луковицы в мойке, а также банки с фаршем и без. Укоризненно взглянул на Милюль и спросил:

– Нарочно бедокуришь?

– Нет! – отчаянно замотала головой Милюль – мне сказали кашеварить, а как – не объяснили!

– Ступай на корму – велел старый капитан – я уж за тебя докашеварю, а ты поглядишь, как рыба идёт. Сама же хотела.

Никак не припоминалось Милюль, чтобы она хоть когда-нибудь хотела смотреть как «идёт рыба». Насколько она знала, рыба в принципе никак не может «идти». Но и спорить со старым капитаном было не к месту. Она задумалась только на миг: надо ли выражать ему свою благодарность? Решила всё-таки выразить и, присев в книксене, сказала:

– Очень вам благодарна!

Капитан, оправдывая её сомнения, выпучился удивлённо и настороженно, потом вздохнул, махнул рукой и буркнул, отворачиваясь:

– Иди уже.

Топая по железным ступенькам, Милюль выбежала на палубу, прошла на корму, где тарахтела и скрежетала лебёдка, вытягивая из реки большую сеть. Сеть переваливала через борт подвижную искрящуюся массу. Пахло водой. Очень сильно пахло водой. Самой эссенцией воды, её духом… рыбой пахло. Два матроса в брезентовых ветровках и огромных сапогах, стоя по краям бункера, виртуозно перехватывали ползущую из воды сеть. Третий, орудуя деревянной лопатой, подгонял вываливающуюся из сети рыбу, а та, серебрясь неисчислимым множеством боков, лилась и лилась бесконечным живым потоком.

У Милюль даже дыхание захватило от такой красоты. Дремавший до поры голод проснулся и зашевелился во всём теле, и слюни потекли из открытого в восторге рта. Один из матросов глянул в её сторону, добродушно улыбнулся в бороду и крикнул второму:

– Игнатий, смотри, как наша Любаня обалдела!

– Хороший улов! – отозвался Игнатий, не расслышавший товарища сквозь грохот лебёдки и плеск бесконечного множества хвостов.

Любаня же, напружинясь подобно охотящейся кошке и растопырив пальцы, приблизилась к бункеру, прошла вдоль края к тому бородатому матросу, который её заметил и, встав рядом с ним, одним ловким движением, выхватила из ртутно-серебряной струи целую живую рыбину.

Рыбина билась в её руках, норовила выскользнуть. Её полупрозрачный хвост совершал мощные движения, а чешуя так и мерцала, то серебрясь тускло, то вспыхивая радужными бликами.

Девушка посмотрела в глупые рыбьи глаза и хищно оскалилась. Она не только хотела есть, она чувствовала, что прямо сейчас и начнёт. Рыба бессмысленно пялилась сразу во все стороны, не соображая, как в двух, направленных на неё глазах буйствует и торжествует неумолимо надвигающаяся смерть.

– Ты это… отойди, не мешай!.. – крикнул через плечо бородатый матрос.

Милюль сделала два шага в сторону, отвернулась к реке, чтобы не привлекать к себе внимания, и впилась зубами в чёрную рыбью спину. Рыба задёргалась с удвоенной силой. Спинной плавник больно уколол Милюль в щёку. Чешуя облепила нёбо и язык, но, не смотря на боль в щеке, не смотря на чешую, на привкус сырой воды и рыбьей слизи, Милюль ощутила и вкус нежнейшего сырого мяса!

Урча, она вновь и вновь кусала и быстро, почти не жуя, проглатывала свежие куски. Это была настоящая еда! Не то, что луковица, безжизненный тушёный фарш и всякая гадость из сырого теста! Периодически Милюль сплёвывала надоедливую чешую и колючие рыбьи кости и всё ела и ела.

Неаккуратно обгрызенный скелет с бессмысленной головой полетел за борт. Милюль вновь повернулась к бункеру. Лебёдка прекратила греметь. Сеть опустела, и матросы укладывали её, выбрасывая в бункер запутавшуюся редкую рыбёшку. Милюль облокотилась грудью о край бункера и выхватила вторую рыбу. Тот, что с лопатой, заметил это и крикнул ей:

– Чего, Люба, нравится? Погоди, привыкнешь!

Конечно, он не ожидал увидеть, как юное создание, девочка-подросток, школьница, впервые вышедшая с папой на рыбный промысел, вопьётся зубами в живую рыбину и примется пожирать её, словно медведь, или ещё какой хищник, но совсем не как человек. От удивления рыбак открыл рот и чуть не свалился в полный рыбы бункер.

Пока он пялился, Милюль быстро и сноровисто ела. Она уже обрела некоторый навык и теперь не кололась о плавник и о кости. Как подсолнечную шелуху, она быстро выплёвывала чешую.

– Э! – наконец смог выкрикнуть ошалелый рыбак с лопатой – ты это чего?

Поднеся к губам указательный палец, Милюль сказала ему: «Т-с-с!» Это подействовало. Некоторое время матрос молча наблюдал за девочкой, но вскоре потоки прибывающего удивления развернули его сознание и прорвались в нарастающем вопле: «Эй! Ребята! Смотрите, чего она творит! Этого не бывает! Она нашу рыбу жрёт!»

«Рыбы ему, видишь ли, жалко» – подумала Милюль, и, выкинув скелет за борт, нагло улыбнулась. Выглянувшие из-за бункера матросы не увидели того, как Милюль кушает. Она стояла, спрятав руки за спиной и, как ни в чём не бывало, улыбалась миру.

– Чего орёшь, баламут? – обратился первый матрос к жадине – не видишь, мы работаем?

– А ты посмотри, Фёдор Николаич, у ней вся рожа исцарапана – не унимался этот.

– Ну и что? – резонно возразил Фёдор Николаевич – Мало ли чего?

И оба матроса снова скрылись за бортиком бункера. Милюль же выхватила третью рыбину и, нагло глядя на ябеду, вгрызлась ей в хребет у основания головы. Лопатоносец потерял дар речи. Он только молча хлопал ртом, как та самая рыба, которую стремительно поглощала Милюль. Рыба съелась в мгновение ока. Милюль схватила четвёртую и, оскалив зубы, громко рыгнула. Матросу, судя по всему, стало совсем не по себе. Он бросил лопату, спрыгнул на палубу и убежал, крича. Теперь никто не мешал девочке и она не спеша, ела вкусных рыб.

Милюль увлеклась трапезой, и не сразу заметила, как сейнер выключил двигатели и лёг в дрейф. Постепенно она почувствовала перемену ситуации, огляделась и увидала, что рыбаки, выбиравшие рыбу из сети, прекратили работу и молча смотрели на неё из-за бункера. С другой стороны приближались оба капитана и тот, жадный матрос. Показывая на Милюль пальцем, жадный кричал:

– Смотрите! Говорю же я вам, она одну рыбу за другой так и лопает, так и лопает! А рычит как лев!

– Опять ты, назола! – обратилась к нему Милюль, и бросила в ненавистного назолу скелет.

Скелет описал идеальную дугу над палубой и угодил головой ему в череп.

– А! Она бешенная! – заорал ушибленный рыболов, хватаясь за лоб.

– Доченька, что с тобой? – спросил бородатый капитан.

– Не мешайте мне – спокойно, как ей казалось, посоветовала Милюль – я обедаю.