«Союз нерушимый республик свободных

Сплотила навеки великая Русь!

Да здравствует созданный волей народа

Великий могучий Советский Союз!

Славься Отечество наше свободное,

Дружбы народов надёжный оплот…»

Смотрю: вся верхняя команда гимн подхватила! Спасённые запели! Даже раненые губами шевелят. Может быть, ты не поверишь мне, но иначе как чудом, то, что случилось, я назвать не могу. Море утихло, болтанка прекратилась, и ветер как даст нам в спину! Как даст! Если бы мы под парусами шли, полетели бы как птицы. Но и так хорошо: добавил ветер ходу. Ничего, не переворачиваемся. Повеселело.

Так да сяк, а только к утру прошли мы Геленджик и вскоре уткнулись в берег Мезыби. Наш катер подняли, и начался ремонт. Пробоина в кормовом отсеке оказалась здоровенная. Метр в диаметре. Все, конечно стали нас поздравлять. Потом я отсыпался двое суток подряд, и меня наградили орденом.

Батя как услыхал эту историю, причём изрядно преувеличенную, так и решил, что я герой. На самом-то деле ничего героического. Просто плаванье выдалось насыщенное, ну и повезло. Он-то на севере не меньше моего хлебнул, и воевал не хуже на своей посудине. Так, что я эти разговоры про героизм – за шутку принимаю. Мы все одинаково немца били. Каждый человек изо всех своих сил.

* * *

– Вы что-нибудь поняли из этого рассказа? – спросил старый рак у присутствующих. Аудитория молчала.

– Так я и подумал – кивнул головой рак – вы ничего не поняли. Вот и Милюль тоже поняла лишь куски рассказанного: «молодой капитан» с кем-то бился, топил корабли, и самолеты, а те норовили потопить его. Милюль не знала и не могла вообразить даже половины того, о чем рассказывал ей Павлуша, как не знаете этого и вы. Непонятное ей летоисчисление, упомянутые города, порты и маршруты не рождали в её душе никаких ассоциаций. С таким же успехом Павел мог бы рассказывать ей о Персидском Конфликте, или о войне на Марсе.

Конечно, она сопереживала, она заражалась азартом, когда он рассказывал про первый и второй морской бой. Она волновалась за тонущих матросов и сочувствовала раненным мотористам, но всё-таки рассказ Павлика показался ей нагромождением жестоких дикостей. Особенно финал. Она живо представила себе, как это: «все одинаково» и при этом «каждый человек изо всех сил» бьют одного немца.

Наверняка немцу от такой экзекуции было совсем нехорошо. Вот Милюль и спросила:

– Павлик, зачем вы это делали?

– Что делали? – не понял вопроса Павлик.

– Зачем вы с отцом и другими людьми немца били?

Павлик отреагировал резко и неожиданно. Лицо его перекосилось, губы затряслись, а в глазах заблестели слёзы. В мгновение ока его облик потерял молодцеватую лихость молодого капитана. Дергая плечом и сжимая кулаки, он закричал на Милюль:

– Что ты себе знаешь? Что ты думаешь своей кочерыжкой? Ты тут как у Христа за пазухой жила. Ты бомбежку, наверное, только в киноновостях видела! А ты видела, как транспорт тонет? Ты видела, как тонула «Армения»? Там семьи с жёнами, детьми и все пошли на дно! Сорок тысяч человек, а дети малые, не такие надолбы как ты!

Ты хоть знаешь, как разбомбили Артек со всеми пионерами от восьми до шестнадцати включительно? На таких же, как ты бросали бомбы, и никто не спросил: «Зачем?» Никто не сказал, что это нехорошо. Прилетел немец и всё. И пустое место от Артека со всеми выдающимися детьми Советского Союза!

Не тебе оценивать: что хорошо, а что хреново! Вы все тут, кто сидел в тылу, над кем смерть не висела каждый день, вы все теперь здоровы о войне порассуждать. А с чего это? Вы о ней только и слыхали, что голос Левитана из репродуктора. А Левитан сам, такой же, как вы все! Тыловик. Так что сиди лучше молча и вари макароны!

Так же резко как начал, Павлик оборвал гневный монолог и сразу обмяк, поник, ссутулился, стал совсем похож на своего отца. Потом махнул рукой безнадёжно и сказал:

– Ладно уж, чего это я разошёлся как маленький? Не обращай внимания. Но макароны варить всё равно надо. Давай, что ли я тебе помогу тут?

Примирительный тон Павлика, а главное его предложение помощи показались Милюль не только конструктивными, но даже спасительными. Только что она лицезрела бурю и не знала: обижаться ей, пугаться, или взять да заплакать. Теперь же Милюль радостно согласилась:

– Давай! Тем более, если честно, я не помню что и как надо делать.

Формулировка «не помню» показалась ей уместнее честного «не знаю». Но и так вышло скверно. Павлик не проявил никакого сочувствия, а напротив, достаточно неуместно заржал:

– Может, ты, Люба, башкой ушиблась? Какую такую премудрость ты ухитрилась забыть? Тут ни квадратных корней, ни интегралов нету. Наливай, да насыпай. Или забыла, как керосинку разжечь?

Милюль кивнула, чем неожиданно разгневала Павлика. Настроение молодого капитана оказалось таким же переменчивым, как погода у моря:

– Ах, так! – возмутился он – ну, ладно, керосинку я разожгу, но знай, если ты и дальше будешь надо мной издеваться, я за себя не отвечаю!

Он довольно ловко разжёг обе конфорки, тут же налил в две кастрюли воды из медного крана и, поставив их на огонь, обернулся к Милюль:

– Ну? – не то спросил, не то скомандовал он, но Милюль не знала, что надо делать и продолжала испуганно молчать.

– Понятно – заключил Павлик – мы онемели и одеревенели. Хоть бы макароны потрудилась достать – скроив обиженное лицо, он совершил непонятные Милюль манипуляции: открыл фанерные дверцы, извлёк бумажные пакеты с торчащими из них серыми трубками и несколько стеклянных банок с коричнево-красным содержимым. Небольшим приспособлением с деревянной ручкой посрывал с банок жёлтые замасленные крышки и швырнул их в помятое ведро. Затем достал откуда-то снизу и побросал в раковину множество луковиц. Повернувшись к Милюль, спросил:

– Тебе не стыдно?

– Скорее, любопытно – созналась девочка.

– Вот сволочь! – обозвал он её и, чертыхаясь, покинул камбуз.

Милюль подошла к кухонному столу. Незнакомые предметы, извлечённые Павликом из шкафов, были мало похожи на еду, и всё-таки это была еда. Милюль достала из пакета одну длинную неровную серую трубку, повертела её, разглядывая, и попробовала откусить край. Трубка хрустнула, расщепившись косо вдоль. Милюль разжевала безвкусную мучную твёрдость и, проглотив, заключила: есть это трудно, но можно.

В железных кастрюлях грелась вода и Милюль осенила догадка: если трубки засунуть в воду, то они обязательно разбухнут и помягчают! Она взяла все, лежащие на столе пакеты и высыпала серые трубки в одну из кастрюль. Вода в кастрюле перелилась через край и зашипела на раскалённой плите.

– Ой, как много тут воды! – подумала вслух Милюль – как бы огонь не загасить!

Схватив висящий на стене здоровенный половник, Милюль пустилась спешно вычерпывать лишнюю воду из кастрюли и выливать её в набитую луковицами раковину. Когда вода в кастрюле понизилась до безопасного уровня, Милюль вдруг задумалась: что же теперь надо делать с этими самыми луковицами? Взяла одну, покрутила её так да сяк, содрала промокшую снаружи коричневую шелуху. Без шелухи луковица выглядела довольно аппетитно. Не долго думая, Милюль взяла, да и впилась зубами в блестящую луковую перламутровость.

Лук был не горький. Он вообще не горький. Он ядрёный на самом-то деле, но этот был особенно ядрёным. Ядрёность луковая моментально наполнила рот, кинулась в нос и в мозг! Слёзы так и брызнули из Милюлиных глаз. Проглотив отгрызенное, она широко открыла рот и несколько раз резко выдохнула. Не помогло. Тогда Милюль пальцем залезла в одну из стеклянных банок, зацепила прохладное красно-коричневое месиво и отправила его в пылающую пасть. Полегчало. Милюль ещё несколько раз попробовала содержимое банки. Это было тушёное мясо, точнее фарш, вполне пригодный для еды.

Милюль съела всё, что было в первой банке, и уже перешла на вторую, когда вспомнила про серые трубки, варящиеся в кастрюле. Заглянула в кастрюлю.