Солнце село в море, когда мы в кильватерном строю шли обратным курсом. Крымский берег был в видимости, когда передний катер наскочил на мину. Взрыв! Столб пламени. Через мгновенье сбавляю ход, и вижу, на поверхности воды объятой огнем торчит таранный отсек катера, а на нём те, кто остался от команды. Бензин разлился вокруг и загорелся. Подойти вплотную и снять тех, кто спасся, мы не можем, потому что горит бензин, и если мы в то горящее пятно войдём, тут же сами загоримся.

Фашисты с берега увидали пожар и открыли артиллерийский огонь. То слева, то справа стали подниматься столбы от взрывов. Вот, думаю, ситуация. Идти нельзя: товарищи рядом гибнут, и стоять нельзя: того и гляди попадут по нам, а много ли нам надо? Те, которые на таранном отсеке, всё поняли и стали прыгать в огонь. Их шанс остался в одном: пронырнуть горящее пятно и вынырнуть за его пределами, чтоб мы могли их подобрать. Трое вынырнули. Им бросили конец и стали подтягивать к катеру. Одновременно я приказываю на малых оборотах дать задний ход. Так оттянули их метров на пятьдесят, и давай на борт затаскивать. А немцы-то всё прицельнее стреляют, всё ближе снаряды ложатся.

Я кричу радиоэлектрику, радисту и боцману: «Быстрей тащите! Сейчас все пойдём крабов кормить!» Вижу – двоих уже вытащили, а с третьим никак не справятся. Тут прямо в двух шагах от катера шлёп! Фонтан! Хочу дать команду: «Вперёд», ан слышу: этот хохотун мой опять ржёт, заливается. Отчего, думаю, у него на этот раз восторги? Только они того третьего затащили, я кричу: «Полный вперёд!» Двести лошадок подхватывают нашу скорлупку с места так, что нос задрался, и рвём мы оттуда на полной скорости. Давай, выноси!

Два других катера, как потом выяснилось, подняли ещё двоих матросов. Выходит, два члена экипажа погибли, и шесть раненных солдат тоже.

Уходим. Зову радиоэлектрика. «Шура – говорю – что тебя на этот раз на смех пробрало?» Он отвечает: «Это старшина первой степени Гаевский. Ему уже за сорок. Здоровый как лось! Никак его вытащить не могли. Он всё у нас выскальзывал, да как закричит: «Тащите меня за волосы!» Вот меня смех и разобрал». Тут и меня смех разобрал, потому что вся наша бригада знала старшину Гаевского. Где уж у него волосы водились? Но, что не на голове, так это точно.

Опять ночное плаванье. Теперь уже обратно. И видимость лучше. Мы разогнались, и море давай разгуливаться. Волны поднялись. Катер как блоха. С волны на волну прыгает. Вся команда на ногах пружинит. Все держатся руками, чтоб не биться о железо. Раненым в желобах вообще плохо.

Сбавляем ход, чтоб их не так сильно било. Мотористы на головы надели танкистские шлемы, чтобы башками о палубу не так больно было стучать, к тому же у них там жара и угарные газы, а оба с ранениями. Вот они и открыли люк машинного отделения. Для воздуха. Ну что ж, открыли, так открыли. Из машинного отделения вышел пар.

Слышу, вроде бы стрёкот в небе. Смотрю вверх. Там наш У-2 из эскадрильи ночных бомбардировщиков. Да, я её увидал, а она-то увидала меня тоже. Причём раньше, чем я успел подумать как это опасно. Открытый люк в ночи виден сверху светлым пятном. Вот она и сбросила пятидесятикилограммовую бомбу. В темноте бомба легла на воду впереди, метрах в пяти, наверное, по ходу катера, а взорвалась уже под кормой.

Как молотом по корпусу ударили! Я запоздало приказал задраить машинный люк, пригрозил кулаком в воздух. Что еще сделаешь? Тут смехотун Шурик появляется и спрашивает: «Товарищ старший лейтенант, разрешите открыть огонь?» «Совсем ты, старшина, одурел! – отвечаю – Отставить!»

Вот, думаю, без царя в голове! Как он мог такое придумать? Ну ладно она там, на верху, баба-дура, сбрасывает бомбы на всё, что внизу светится. Что же я буду её сбивать? Она ж своя!

Ход наш совсем замедлился, при этом нос стал всё больше задираться к небу, а корма погружаться в воду. Командую: «Проверить отсеки катера!» Проверили. Все отсеки целые и сухие. Только кормовой заполнился водой. Переборка, отделяющая кормовой отсек от бензинового – сильно прогнулась. Укрепляем переборку, пытаемся выкачивать воду из кормового отсека. Какое там!

В таком положении, носом к верху, мы и шли. Всех раненых перенесли на нос. Спасённые тоже на носу сидят. Толку – ноль. Нос так торчит, что весь обзор мне перегораживает. Полный ход дать нельзя. Того и гляди, на спину перевернёмся. Еле-еле ползём, болтаемся на волнах как Ваньки-встаньки.

Два часа катер медленно полз, продавливая море кормой и тыча носом в звёзды. Мне было ясно, что если усилится волненье, если подует встречный ветер, если случится любое «если», мы не дойдём. По сути дела жизнь команды, раненых и пассажиров висела на волоске. Все усилия, которые могли приложить я и команда, если и влияли на возможность спасения, то очень незначительно. Вообще не влияли. Я стоял у штурвала и, сверяясь с компасом, пытался выстроить маршрут так, чтобы волны не били в борт. В общем, я занимался простейшей геометрией в приложении к реальной ситуации. Для того чтобы нам хватило горючего, я должен был двигаться по прямой к Геленджику. При этом я был вынужден забирать немного южнее для того, чтобы нас не ударяло под прямым градусом в борт.

Занимаясь этими маневрированиями, я постепенно всё яснее сознавал, что шансы дойти до берега съедаются гораздо быстрее, чем мили до заветной базы. Помимо осознания того, что стёкшиеся атмосферные и технические обстоятельства играют против нас, помимо нарастающего ощущения, что при таком медленном и кривом движении горючего не хватит на дорогу, ко мне стал приходить страх любой неожиданности.

Я представил себе, что нам встретится такой же самолет торпедоносец, как тот, которого мы недавно победили. Я подумал, что наш курс может пересечься с курсом быстроходной десантной баржи немцев, хоть это было бы совсем невероятно. Мой рассудок, бывший до сих пор моим союзником, теперь рисовал одну картину беспросветнее другой, и в финале всех сценариев была гибель.

Я моряк неробкого десятка. И до и после в моей жизни случались сражения с превосходящими силами противника. Никогда я не трусил, ни боялся, ни пасовал. А вот теперь…. теперь я незаметно для себя потерял уверенность. Я не заметил, как надежда куда-то делась, куда-то исчезла. Её место занял страх: самый обыкновенный, противный и обычный. Я начал бояться. С каждой секундой я боялся все сильнее. Каждое движение мысли добавляло сил моему страху, и он рос буквально на глазах. Никто не видел этого, никто не замечал, потому что все были заняты своим делом, или страдали от ран. Но внутри одного члена экипажа, внутри самого главного члена экипажа, внутри командира катера, внутри меня – творилась самая настоящая паника.

Если бы я дал ей выйти наружу, хоть на секунду! Взял бы да сказал: «Ситуация не в нашу пользу», или: «Не доплывем мы до базы», или еще чего брякнул. Тут я понял, что единственное моё правильное действие: молчать. Вот я и молчал. Молчал, и пытался справиться с направлением волны, с маршрутом и с собственным страхом одновременно.

Постепенно я уступил страху, и окончательно начал бояться. Я уже ничего не делал, кроме того, что боялся каждого следующего мгновения. Я боялся лишний раз пошевелиться. Мне стоило невероятных усилий даже держать штурвал. Если бы кто-то видел, как малодушен был я в тот момент! Никто не видел. Но я… я был тем самым человеком, который до трясения в костях боится беззащитности своего корабля, боится надвигающейся и неминуемой смерти всем членам экипажа, всем раненным и спасённым.

Тут радист сообщает: «Из полученных донесений командиров катеров следует: оба катера вернулись на базу. Потерь нет». Запрашивают мои координаты, а я их из себя ели выцеживаю, потому что боюсь. Даже говорить боюсь! Шепчу координаты. Радист три раза переспросил.

Нет, чувствую, нельзя так. Молиться, что ли начать? Вот до какой дикости дошло. Я молиться не умею, и никогда мне такая глупость в голову не приходила. Тогда я как взял, да как запел гимн Советского Союза: