И вот идём мы встречным курсом лоб в лоб. Савойя стремительно приближается и лупит со всех стволов по воде. Боцман берёт на прицел самолет. За ним стоит наш радиоэлектрик с запасной лентой. Они вдвоём перед моим взглядом. В полный рост. Стоят, и каждая пуля из Савойи, это их пуля.

Савойя уже явно прицеливается, чтобы убить их: Боцмана-Паганини и молоденького электрика. Я резко бросаю катер вправо. Понимаю, что боцман за это будет на меня в обиде, но пули, которые лились из Савойи, не попали в него! Выходит, очень вовремя я рванул катер в сторону!

Самолет пролетает прямо над нами. Боцман разворачивает турель, пытаясь достать улетающий самолёт. Поздно. Лента закончилась. Пулемёт замолчал. Электрик подаёт Паганини новую ленту, а на катере в это время глохнут моторы.

Мы потеряли ход и катер встал. Оборачиваюсь, и вижу: над машинным отделением куча пробоин. Оказывается, разворачивая катер, чтобы спасти боцмана и электрика, которых я видел, я подставил под пули машинный отсек, который был у меня за спиной. Запрашиваю машинное отделение. Старшина первой степени Евдокимов отвечает: «Щас! Щас поедем!»

Не задумываюсь, что это значит, а верю механику и мотористам как себе. Мы все друг другу верим. Я позже узнал, что Евдокимов намотал на пальцы перебитые тросики управления газом и оборотами. Я позже узнал, что мотористы запустили двигатели, превозмогая полученные ранения. Быстро и не сговариваясь, они сделали то, что от них зависело. Они дали катеру ход, чем и спасли нас всех. Катер пошёл! Да еще как пошёл! Понёсся!

Разворачиваюсь. Если быстро двигаться навстречу самолёту, то время моего нахождения под обстрелом сокращается. Его же не сокращается, потому что боцман может вертеть свой пулемёт вперёд-назад. Тут наше преимущество.

Вот еще, Люба, важный нюанс: пока фашист разворачивался, он заметил, что мы потеряли ход, и решил, что мы теперь неподвижные. Это главная его ошибка! Если бы каждый у нас на катере сидел и ныл, они бы нас утопили. Если бы мы не чувствовали себя все как одно, я бы не рассказывал тебе эту историю, но я стою перед тобой живой и говорящий. Потому и думаю, что в тот миг решалась наша судьба. Решалась без оглядок на прошлое, но прошлым построенная и в сегодняшний день задвинутая.

Пока мы были без движения, пилот Савойи оценил ситуацию по-своему. Он решил атаковать нас, как неподвижную мишень. Меря весь мир по себе, он подумал, что мы уже не сможем…. он решил, что самое время нас бомбить.

От самолета отделились три бомбы. Паганини завел свой инструмент, и началась жесткая пулеметная дробь. Бомбы рвутся на том месте, где мы только что стояли. Ха! Это уже в трехстах метрах от нас! Веду катер и слышу, как на носу громко ржёт электрик, который стоит с запасными лентами. Думаю: «Чего это ему так смешно?»

Самолет опять пролетает над нами, но боцман всаживает крупнокалиберные пули ему в брюхо, прямо между поплавков. Мне видно, как они влипают в днище. Раз, два, три… всё! Машина, обладающая перед нами всеми преимуществами, оказалась поражённой. Мы победили её!

Оставляя за собой шлейф густого дыма, она летела над морем, и разворачивалась в сторону Варны, или там Констанцы… чёрт его знает… наверное, пилот надеялся – не всё потеряно, и он сможет долететь куда-нибудь, где он нужен…. нигде он был не нужен. Он проиграл при всех технических превосходствах. И теперь он дымил все сильнее и сильнее. Он летел к линии горизонта, надеясь дотянуться за той линией до своего спасения. Не дотянулся. Обрушился в море.

Никто его не найдёт на морском дне. Никто не принесёт ни его, ни экипаж на родину. Никогда не увидят его родные и близкие: ни жена, ни мать, ни отец. Так уж заведено: морские люди исчезают безвозвратно, не давая родным повода заниматься всякой ерундой, связанной с закапыванием мяса. Другое дело, его дети, если они есть, будут помнить, что их отец утонул и стал частью Чёрного моря, оттого, что ошибочно думал, будто это море – его часть.

Я не видел того человека, который хотел утопить меня. Сражался с ним, но не видел его лично, и он меня не особо разглядывал. Думал ли он обо мне? Наверное, думал, также как я о нём. Как теперь судить – рядить? Хотел ли я его смерти? Нет. Хотел ли он моей? Тоже нет. Мы бились, потому что нам была предоставлена такая возможность. Если бы нам была предоставлена возможность сидеть за столом и общаться, мы бы общались. Мы бы, может быть, веселились, подшучивали друг над другом, и никто бы не был обижен до такой смертельной степени. Что нас заставило убивать друг друга?

Павлик развёл руки. Его нелепая поза, удивлённое лицо, да весь он выражал гигантский знак вопроса, сплошное непонимание перед лицом неразрешимой задачки. Милюль вспомнила, как вчера такой же бравый капитан, тот же самый по сути человек стоял перед экипажем бронекатера, и никакого непонимания не было в его манерах. Она вспомнила, как он говорил о коммунизме, о каких-то неведомых ей пролетариях, которые должны обязательно кого-то победить. Милюль решила прийти на помощь и напомнить растерянному капитану о вспомнившихся со вчерашнего дня лозунгах:

– Быть может, всё так сложилось оттого, что должен победить коммунизм? – спросила она.

На лице Павлика отразилось некое сомнение, отбросив которое он возразил:

– Наверное, да. Только коммунизм тут ни при чём. Конечно, коммунизм несёт добро, а фашизм – зло. На земле добро всегда побеждает зло, только я, Люба, совсем про другое тебе рассказывал. Мы тогда победили не из-за коммунизма, и даже не из-за фашизма, каким бы зверским он не был. Конечно, у нас самое верное учение. Мы самое прогрессивное общество. Но в тот день всё это было ни при чём. Мы просто победили. Экипаж из семи человек победил экипаж из трёх. Может быть, их пилот оказался менее опытным, может быть, справедливость обернулась так, оттого, что нас было больше. Не знаю, почему. Никто не знает.

Я командую: «Глуши двигатели!» Катер встал, покачиваясь. После рёва моторов и кромешной стрельбы наступила тишина, и в это самое время далеко над берегом взошло солнце. Оно прорвалось сквозь разрывы в облаках, и лучи заплясали по рябой воде.

Даю приказ по катеру: «Всем наверх!» Экипаж вышел на палубу. Смотрю: мотористы ранены, один в плечо, другой в спину. Но не сильно. Царапины по военным меркам. Ну, думаю, второй бой за день, и опять, судя по всему, удачный.

«Боцман – говорю – достаньте из таранного отсека НЗ и выдайте команде по сто граммов спирта. Всем членам экипажа объявляю благодарность за умелые действия во время боя!»

Спрашиваю у радиоэлектрика: «Ты чего это ржал, когда на нас бомбы падали?» Он отвечает: «Когда я увидел, что бомбы прошли мимо, я в восторг пришёл».

Вот, думаю, чудак-человек: того гляди ко дну пойдём, а он, видишь ли, в восторг приходит. «Ладно – говорю – в восторг, так в восторг. А теперь обследовать состояние корпуса и механизмов».

Обследовали. Пробоины только над машинным отделением. Четырнадцать штук. Во всех отсеках сухо. Нос без повреждений. Рулевая система в строю. Старшина докладывает: «Для устранения повреждений по управлению моторами необходимо пятнадцать минут».

Радист сообщил радиограмму от командира дивизиона: «Следуйте в направлении Балаклавы». Катер лёг на заданный курс. Идем в Севастополь. Я стою в рубке и думаю: «Два боя подряд. Не миновать сегодня и третьего». Так всегда жизнь устроена: то ничего – ничего, а потом вдруг сразу и всё. Пока я размышлял, наступил ясный день. Вглядываюсь в бинокль. Когда же думаю, когда? Так мне и кажется, вот-вот самолет появится, или еще чего. Ничего. Море чистое и пустое.

На максимальных оборотах пролетели мы Чёрное море и подошли к Балаклаве. У входа в бухту встретили наших. Подошли к флагманскому катеру и отдали якорь. Я доложил командиру дивизиона обо всём. Он осмотрел наши повреждения, приказал принять на борт раненых красноармейцев и следовать на базу в группе из четырёх торпедных катеров, что мы и начали выполнять. Причалили, погрузили шестерых раненых в пустые торпедные желоба, и вышли из бухты.