Так мы шли гусиными шагами часа три. В Чёрном море есть течение. Не такое быстрое, как в реке, но постоянное. Я его измерить не мог, но прикидывал, что нас уже снесло за Геленджик и тянет к Новороссийску. А там дальше Анапа. До противника рукой подать. Стою за штурвалом и думаю: «Ладно, если с нашими встретимся, а если нет?»

Подумал, и как накаркал. Боцман с носа докладывает: «Слышу моторы судна. Левый борт десять градусов!»

Я говорю тихо так: «Стоп моторы!» Тишина наступила. Только волна по борту хлюпает. Стоим. Слушаем. Вот думаю, и ухо у боцмана! Я-то и теперь ни звука не различаю. Постепенно проступает: «Тук, тук, тук…» Кто-то малым ходом идёт. Кто? Наши? Нет? Не знаю. На катере полное молчание. Все слушают и гадают. Если враг, то у нас преимущество, потому что мы про них уже знаем, а они про нас ещё нет.

Мгла начала постепенно рассеиваться. Морось прекратилась, и туман стал постепенно подниматься к небу, чтобы снова стать тучей. Наконец видим силуэт судна как тень. А это уже минус, потому что и они нас разглядеть могут, хоть мы и маленькие. Я изо всех сил вглядываюсь, пытаюсь по силуэту угадать кто это там?

Подходит Сундуков, шепчет уверенно: «Командир, это фашисты!» На всякий случай спрашиваю: «Точно?» «Куда ж точней – отвечает – я их разговоры слыхал».

Не боцман у меня, золото! Чудо природы! Наверное, такой тонкий слух у Паганини был. Я, кстати, позднее про это брякнул, так с тех пор к нему эта кличка приклеилась. Все его Паганини обзывали. Он не обижался.

Тут я почувствовал: пора! И приказываю: «Приготовиться к атаке!»

Боцман птицей летит к запирающим устройствам, заряжает пороховым зарядом оба торпедных аппарата. Одновременно взревели моторы, мы набираем полную скорость и ложимся на курс сближения. Командую: «Залп!»

Шипение, хлопки зарядов и обе торпеды выходят из желобов. Пошли! Разворачиваю катер. «Дело сделано! – сказал слепой». Слышу за кормой взрыв, второй. Оба попадания! «Эге – гей!» – ору. И уходим во мглу.

Потом по результатам воздушной разведки командованию бригады сообщили, что между Новороссийском и Анапой лежит немецкая БДБ. Наших рук дело!

– Что такое БДБ? – спросила Милюль.

– Это, Любаня, быстроходная десантная баржа. Здоровая такая дура и очень вредная. В общем, то была первая удача за плаванье, которое прославило наш, тридцать седьмой катер и вошло в мою жизнь как самый главный и самый большой гвоздь. Случится ли что-нибудь похожее на то, что было тогда? Вряд ли. А если и случится, то не знаю, переживу ли подобную катавасию.

– Так вы… – Милюль запнулась, но тут же поправилась – так ты потопил эту баржу, и на том война закончилась?

– Глупая ты! – усмехнулся Павлик – Надо же такое сказать! Война была долгая, и топил я много чего. И меня подбивали и топили. Выжил чудом. Но главное, что всё остальное оказывается теперь не главным.

До сих пор то плаванье торчит над всеми годами войны, как шест посреди моря, как маяк. Вправо от него рябь, влево колебания. А это самый насыщенный какой-то этап жизни. Если бы на этой удачной атаке всё закончилось, плоскость событий осталась бы ровной. Ну, жил. Ну, воевал. Ну, выжил. Нет, та атака оказалась лишь началом. Никто и не мог подумать, как много мы наворотим за тот день и две ночи. Никому бы и в голову не пришла возможность такого везения.

Все люди воевали. Все рисковали, старались, проявляли качества. Но не всем везло, Люба. Отцу повезло, мне. Вот мы и живы. Хотя не только в везении дело. Чёрт знает, в чём ещё.

В общем, ушли мы из сектора боя. Хмарь рассеялась, забрезжил рассвет. Вижу берег на горизонте. Идём уже полным ходом, будто летим над морем. Позднее я узнал, что наши торпедные катера разрабатывал сам товарищ Туполев. Это неспроста! Умеет человек почувствовать полёт! Опять Паганини ко мне бежит, да я и сам слышу: взлетели.

– Вы взлетели? – переспросила Милюль.

– Не мы! – Павлик и глянул сурово. – Они взлетели, а мы услышали. Понимаешь, Люба, когда взлетают самолёты, их очень хорошо слышно. Разъясню. В портах Варна и Констанца Болгарии и Румынии базировались самолеты морской авиации Германии. Это были не простые самолёты, а торпедоносцы «Савойя». Они вылетали с мест базирования, садились на воду у наших берегов и ждали, когда пойдут наши транспорты, чтобы их торпедировать. Мы на торпедных катерах норовили подойти к ним, и если они не успевали подняться в воздух, могли расстрелять самолёт из пулемета. Поэтому, едва услышав наши моторы, они сразу срывались в воздух и уходили из поля зрения, чтобы, отдалившись на десяток миль снова сесть и продолжить поджидать наш транспорт. Такая стратегия.

Я опять приказал: «Стоп машина!» Катер шлёпнулся днищем на воду. В наступившей тишине, мы с Паганини прикинули, в какую сторону полетел этот «комарик». Радист сообщил на базу направление, в котором направился самолёт.

В ответ поступает: «В секторе наших судов нет. Уничтожить самолёт-торпедоносец». Дурацкий приказ. Я и представить не мог, как его выполнить. Еще бы! У него скорость в пять раз быстрее нашей. Но деваться некуда. Идём в том направлении, куда улетела Савойя. Я самого себя спрашиваю: «Как теперь его искать?» Он-то сто раз мог бы свернуть, отклониться от первоначального курса и сесть на воду не там, куда мы теперь мчимся, но левее или правее. Ну, думаю, варианта два, потому что предположить, что он сел, совсем не меняя курса это значит предположить, что пилот кретин. Но он же не кретин. Он должен был свернуть туда-сюда. Вопрос лишь: влево или вправо. Если бы знать!

Очень мне стало обидно, что узнать ответ на этот простой вопрос негде. Тут я подумал: боцман Сундуков, который Паганини, пошёл на нос не для того, чтобы «прощупать море», а для того, чтобы почувствовать надежду, и дать надежду другим. Где мне искать надежду теперь? Негде было мне её найти. Тогда достал я из кармана пять копеек и загадал: если орёл, то берём влево, а если решка – вправо. Подбросил – решка! Даю тридцать градусов вправо, и летим, как пальцем в небо, а небо всё светлее. Ещё минут десять и улетит фашист, где бы он не сидел! Улетит, хоть угадал я, хоть не угадал. Они всегда на восходе взлетали и уходили в свой порт.

Вдруг, вижу: Опять повезло! Вот он! Сидит на воде, как водомерка на болоте. Паганини уже бежит к пулемёту сам. Сундукову команда не нужна. Приближаемся, и он начинает стрелять. Рановато, конечно, но может и дострельнёт?

Немец тоже не дурак: завёлся и помчался взлетать. Эх, думаю, зря боцман не потерпел, а с другой стороны они и так бы взлетели. Не могли они не заметить, как мы на них несёмся!

Взлетел самолёт. Я за ним по инерции иду. Куда там! Разве догонишь? Эх, думаю, вспугнул боцман удачу! Злюсь на него в душе, хоть сам понимаю, что зря. Вдруг вижу: немец-то рассердился пуще моего. Разворачивается для атаки. Сразу даю команду: «Приготовиться к бою!» – и на полном ходу иду на сближение. Савойя прицеливается и открывает по нам огонь из всех пушек. От самолета отделяются светлячки выстрелов, а на воде вырастают такие вот фонтанчики.

Понимаешь, Люба, ощущение такое, будто расшевелил осиное гнездо. Торпедоносец Савойя – отличная боевая машина. Четыре двигателя, четыре скорострельных мелкокалиберных пушки. Еще у него есть бомбы и две торпеды на борту. По всем параметрам он сильнее меня. У нас против него только один крупнокалиберный пулемёт, где Паганини стоит, я за штурвалом, шесть моих членов экипажа, двести лошадиных сил двигателя и скорость не больше семидесяти пяти километров в час. У него-то скорость до четырехсот! У него возможность маневра в трёхмерном пространстве, а у меня только в плоскости. Он в таком преимуществе, что кроме надежды у нас опять ничего нет.

Есть! Есть, Люба! Пилот Савойи, видимо, оценил свои и мои возможности, он взвесил плюсы ситуации, и подумал, что все козыри на его стороне, да забыл про то, что я прав, а он неправ, про то, что это он пришёл на мою землю, а я её защищаю. Он не заметил того, что у меня на катере каждый человек как личность в сто раз больше, чем каждый член его экипажа. Вот, чего он, Люба, не знал. И я этого не знал и не думал об этом. Но оно было!