– Пора обедать.

Тут же, присев на полу каюты, Милюль разорвала ворот мачехиной блузки и впилась в ставшую абсолютно беззащитной шею. Горячая кровь наполнила рот Милюль и девочка жадно пила её, не испытывая никакого отвращения. Тётя Лена была ещё живой, хоть и находилась в бессознательном состоянии. Её сердце продолжало гнать кровь, струя которой, пульсируя, вырывалась из перегрызенной артерии. Милюль пила и пила, пока поток не иссяк, что означало… ничего хорошего это не означало.

Милюль облизнулась, оторвавшись от опустевшего тела и, потерявшим всякую мысль взглядом, обвела тесные стены каюты. Не размышляя о том, что она творит и для чего ей это надо, она решила перебраться в другое, более надёжное место, где она сможет спокойно доесть свою добычу. Так она и поступила, согласно логике того лютого существа, которое спало в ней, подавленное спудом наследственности, знаний, воспитания, культуры, бог знает чего ещё, а теперь вот, проснулось. Существо чувствовало неизбывную потребность в еде, чувствовало, что стремительно растёт, а потому нуждается в пище, как строящийся дом нуждается в строительном материале. В логике этого существа отсутствовали и такие мотивы, как соблюдение правил, наведение чистоты и забота о внешнем облике. Даже обращать тень внимания на подобную чепуху Милюль была не в состоянии.

* * *

Матрос Барсуков поднёс дрожащую руку к бескозырке и доложил Громову:

– Товарищ командир, там какая-то чертовщина произошла. Без вас не разобраться.

Оставив управление на старпома Круглова, Алексей покинул капитанскую рубку и пошёл за матросом. По узкому коридору между кают тянулся кровавый след. Один конец этого следа вёл на палубу, а другой в ту каюту, в которой заперли до прибытия в Ленинград Надежду. Внутри было пусто. Лужица крови на полу говорила о чём-то очень плохом, произошедшем совсем недавно. Алексей обернулся к Барсукову:

– Ты это видел?

– Никак нет, товарищ командир – ответил Барсуков – я не посмел заходить.

– Значит, здесь начало – констатировал Алексей – пойдём, поищем концы.

Вместе они вернулись вдоль кровавого следа на палубу. Там след был не так очевиден, но он был и вёл в сторону кормы. Командир и матрос молча направились туда.

Зрелище, представшее их взглядам на корме, было столь же ужасное, сколь омерзительное. На канатной бухте за торпедной установкой сидела командирская сестра, положив окровавленные руки на раздувшееся брюхо. Её щёки, губы и подбородок были вымазаны в спёкшейся крови и оба моряка поначалу решили, будто у ней снесена нижняя часть черепа.

Приблизившись и вглядевшись в девочку, они обнаружили, что, не считая жуткой чумазости, с её лицом всё в порядке. Блаженно смежив веки, окровавленное дитя спало сном праведника. Оба моряка пытались растормошить девочку, но ребёнок так крепко спал, что разбудить Надежду не представлялось возможным.

Глава четвёртая Вторник

Рак пощёлкал большой клешнёй и задумчиво свёл глаза в кучку, от чего один его глаз пристально вгляделся во второй:

– Вот смотрю я сам на себя и думаю: как много у меня оболочек. С самой-то снаружи раковина. У меня отличная раковина – большая, красивая и не очень тяжёлая. Нашёл её на такой глубине, куда вы и не заползали – он гордо обвёл правым глазом собратьев, которые уважительно зашевелили усами, и возразил сам себе – но это оболочка. Только оболочка, да и то, если честно, не моя. Я её даже не создавал. Так, приобрёл по случаю. А вот уже моя оболочка – тут он снова пощёлкал большой клешнёй и снова окружающие выразили уважение.

– Ага, нравится! – констатировал рак – Мне тоже нравится, тем более что это, можно сказать, создавал я сам. В уединённой норе под камнем, отказывая себе в пище и развлечениях, ни с кем не общаясь, подвергаясь опасности быть запросто съеденным любой хищной скотиной, я сидел и старательно растил хитин. Не многие могут похвастаться таким колоссальным терпением и филигранным мастерством. Но и этого не было бы, кабы не другая оболочка, данная мне самой природой. Я имею в виду моё мясо. У меня много мяса… н-да, мяса много, но это тоже лишь оболочка. Чего бы стоило моё мясо, если бы не было в нём такой идеальной нервной системы, с её бешеной реакцией и колоссальными рефлексами, если бы не мой огромный интеллект и вселенских размеров память, хранящая приобретённый за годы жизни опыт.

Даже моя манера расхваливать свои оболочки вызывает у вас уважение. Манера поведения это тоже оболочка, как ни крути. Вот вам и результат: говно это всё! – рак бессильно махнул малой клешнёй в сторону удивлённо вылупившихся слушателей – Вы примеряете данные мне волей случая оболочки на себя и испытываете чувство уважения, страха, почитания, зависти. Разные чувства испытываете, и даже не задумываетесь, что чувства это…. а что это? Очевидно, каждое чувство отличается от других чувств. Так что же оно представляет из себя? Это оболочка сущности, или движение её?.. Как вы считаете?»

– Чувства – это трепет души – сказал зелёный рак.

– Может быть, может быть – пробормотал старый и, отринув собственные размышления, заключил – как бы мы не гадали, а именно о них, о чувствах, которыми мы называем движения сущности, называемой душою, я продолжаю рассказ.

Как много чувств бурлит в каждом из нас на заре нашей жизни! Как много эмоций рождаем мы, неумелые и любопытные, в растящих нас родителях! Помню, как я, совсем маленький, только что вылупившийся из икринки, подбрасывал непослушными клешнями песчинки и с восторгом наблюдал за ними. Они медленно двигались в водных толщах, поворачиваясь ко мне всеми гранями.

Мы, дети, играли в песочек, а наша мама… помню восторг, с которым она наблюдала за нами! Сила её чувств была столь велика, что от наплывов неудержимой родительской любви она то и дело норовила съесть и меня и моих многочисленных братьев и сестёр! Мы радостно уворачивались от её огромных клешней и ускользали из разинутых жвал мамы, чья любовь грозила нам неминуемой смертью. Это было так мило, так трогательно, но, как всё приятное, быстро закончилось.

Юность с её тяготами и неустроенностью навалилась также неожиданно, как само рождение. Никто уже не восторгался мною. Никто не радовался моим достижениям, а я чувствовал себя вполне взрослым и, завидуя старшим, искал свой первый дом. «Какие счастливцы! – думал я про обладателей даже убогих, потёртых прибоем, дырявых как решето раковин – У них есть свой дом. Там, в уюте и комфорте, чувствуя себя защищёнными от напастей, они могут заняться самым главным делом жизни: созерцанием и размышлением».

Я же был вынужден ползти по морскому дну без всякой защиты, без уверенности не то что в завтрашнем дне, а даже в следующей секунде. Любое мгновенье моей бездомной юности я рисковал расстаться с жизнью, быть растерзанным и проглоченным любой мелкой сволочью, такой незначительной, что сегодня с высоты прожитых лет, я не смогу её даже разглядеть.

Тяжела и опасна была моя юность, впрочем, как и юность всех вас. Но мне повезло. В то время как все, или почти все мои братья и сёстры сгинули в безвестности, растворились в голодных желудках морских хищников, я нашёл свой первый дом, маленькую пустую раковинку и стал жить, наращивая мощь и преумножая мудроту.

Конечно, не только в размышлениях и медитациях проводил я годы обучения. Также как многие из вас, я тянулся к живому общению, к учителям, способным передать мне крупицы накопленных за тысячелетия знаний. Я посещал дискуссии, сборища, слушал заядлых спорщиков, которые убеждали меня, совсем юного и зелёного, в правоте то одной, то другой концепции мироустройства. Как и многие, я принимал на веру всякий бред. Достаточно было того, чтобы учитель выглядел убедительно и осанисто.

Так я уверовал в Омара, создателя вселенной, хотя ни разу его не видал. Я проникся глубоким чувством к подвигу Краба, который отринул убогий мир своего кочевого племени и принёс причастие нам, ракам. Даже великая Креветка внушила мне неподдельное уважение, несмотря на то, что догмы этого суетливого пророка зачастую казались мне нелепыми.