– Позвольте полюбопытствовать – обратилась к Лене Милюль – насколько я только что поняла, вы делали много разных неприятных вещей. Неужели всё это лишь для того, чтобы я не могла по-человечески покушать?

Прищурившись, Елена несколько секунд молча взирала на Милюль, после чего понесла такую чушь, которую и понять-то было невозможно:

– Наш вождь – тут она уточнила – Владимир Ильич Ленин, предупреждал: «Когда умирает человек, его труп выносят из избы, а старый, умерший мир, это не труп. Его нельзя вынести. Он продолжает оставаться среди нас. Он разлагается. Он смердит!»

– Ну и мрачный у вас вождь – ужаснулась Милюль.

– Не сметь, мерзавка! – крикнула Лена – Не тебе, сопля, марать святое имя! Мы строим коммунизм, и таким как ты нет места в наших рядах! Может быть, у тебя, действительно душевная болезнь, но это не значит, что тебе всё дозволено! Это, знаешь ли, удобно прикинуться сумасшедшим, чтобы топтаться по святыням, без которых весь Мир не имеет смысла!

– Извините, я и не думала топтаться – смутилась, было Милюль, но Лена заорала так громко, что уши заложило:

– Молчать! Я поняла, откуда весь этот буржуйский бред! Не знаю, насколько ты больна, но то, что ты рассказала, говорит мне лишь за то, что голос крови в вас сильней всякого воспитания. Сильнее даже пионерской организации! Ты… Ты же ведь буржуйка!

– Кто я?

– Ты знаешь, что твоя мамаша из дворян?

Вопрос был поставлен прямо. Елена явно дожидалась ответа и требовательно сверлила взглядом растерянную девочку. Милюль пожала плечами:

– Вполне может быть. Почему бы и нет?

– Почему бы и нет? – передразнила её разгневанная женщина – Я бы спросила тебя, кто тебе это рассказал?

– Да, вроде бы, никто не рассказывал особенно. Меня это не занимало.

– Вот именно! Никто не мог тебе рассказать, что твоя матушка из графьёв, что она родила тебя в семнадцатом, а потом дала дёру вместе с твоим папенькой, буржуем. С двух лет тебя воспитывает Алёша, а он, в чём я абсолютно уверена, не мог тебе рассказывать о твоём контрреволюционном происхождении.

Тут Елена прервала поток новостей, чтобы перевести дух, чем Милюль воспользовалась и вклинила замечание:

– Это, конечно, очень интересно, но я чувствую, нам опять пора перекусить.

– Кто бы мог подумать – возопила Елена, игнорируя сказанное Милюль – что пионерка, будущая строительница коммунизма, воспитанная в семье красного командира вдруг вспомнит о своём буржуинском происхождении! Как это могло всплыть? Какой психиатр откроет мне тайну этого воспоминания? Не знаешь? Так я сама тебе скажу: Это у тебя в крови сидит! Это всё потому, что ты и есть гниющее тело того старого мира, который мы собираемся вынести отсюдова! Со всей земли!

– Хорошо – согласилась Милюль, и умоляюще протянула вперёд ладони – выносите меня куда хотите, но сначала дайте поесть!

Усилия девочки разобраться в околесице, которую несла взрослая, но несуразная тётя, поглотили всю энергию, которую дала ей миска с макаронами. Для того чтобы участвовать в этом бессмысленном разговоре, для того, чтобы понять, что за нелепый гнев заставляет женщину ругаться и угрожать, для того, чтобы просто продолжать жить, Милюль необходимо было срочно съесть чего-нибудь, хоть кожаный ботинок.

– Хватит! – возразила, не понимая её, витиеватая Лена – Хватит тебе жрать! Ты не мышь-полёвка, чтобы жрать через каждые пять минут! Ты понимаешь о том, что я тебе говорю?

Милюль подивилась дурацки построенной фразе, и чтобы убедить Лену в наличии внимания и прилежности, как могла кратко пересказала содержание последних новостей:

– Вы хотите построить коммунизм. Для этого надо меня куда-то вынести, потому что у меня в крови сидит гниющее тело буржуазного происхождения, и моя мама куда-то убежала. Если я чего-то позабыла, то не серчайте. Вы слишком о многом говорите одновременно. Ах, да! Ещё вы похвастались, что у вас есть вождь. Я, вообще-то думала, только у дикарей бывают вожди, а нормальным людям достаточно царя, или королевы, которые где-то есть. Дальше они сами разбираются, в своей жизни. Ну, да это и не важно. Теперь же я прошу вас ещё разик меня покормить.

Елена несколько раз хлопнула глазами и спросила:

– С чего бы мне снова тебя кормить?

– Иначе я умру – простосердечно ответила Милюль.

– Это тебе мерещится – нагло ответила жадная Лена – ты агонизируешь. Но не от того, что тебе хочется есть, а от того, что агонизирует весь ваш, старый мир. Мир, построенный на эксплуатации одного человека другим. Вы, буржуи и аристократы, загоняли рабочих в шахты. Вы высасывали соки из батраков! Вы обворовывали всё человечество! Вы поработили малые народы и не пускали их в светлое будущее! В конце концов, вы повесили декабристов и спровоцировали погромы! Но вам всё мало! Такая ваша природа! Вы хотите жрать и жрать!

– Извините, я не помню за собой так много проступков, а вот покушать хочется.

– Прекрати паясничать! – возмутилась Елена, и неожиданно резко приказала – Встать!

Милюль поднялась со своей полки, но тут же, как только она повиновалась, непонятная и горькая обида выпрыгнула откуда-то и, заграбастав в когтистые лапы маленькую Милюлину душу, слезами высунулась из её глаз.

– Что? – издевательски спросила Елена – обидно стало? Чует кошка, чьё мясо съела! Значит, я всё-таки права! Есть объяснение твоей столь экзотичной бесноватости! А раз есть объяснение, значит, есть и лекарство! Может, я и не очень сильна как врач, но как коммунист, я уверена: если ты не выкинешь из своей башки всю старорежимную дурь, то наше лечение будет продолжаться очень недолго! Нам, строителям коммунизма, совсем не нужны чокнутые девочки, мечтающие о царях! Я знаю, из какого базиса повылезали твои перепелиные яйца с рокфором! Знаю, и моя партийная совесть не позволит об этом молчать!

Волны нарастающего голода накатывали на Милюль одна за другой. Она буквально видела, что если сейчас же не поест, то в скором времени голодное зверство захлестнёт не только её организм, но и само сознание вместе с окружающим миром. Сжав за спиной одну руку другою, Милюль упёрлась взглядом в пол и взмолилась. Взмолилась неумело, по-детски, как учила её совсем недавно нянечка:

– Господи, боженька! Дай мне силы выдержать эту пытку! Не дай мне потерять разум и впасть в дикость! Пошли мне лучше смерть, боженька… я очень хочу кушать!..

– Что ты бормочешь такое? – требовательным голосом спросила тётя Лена – Ты меня не слушаешь совсем!

– Я молюсь – призналась Милюль. У ней не было сил придумывать что либо. Всё её существо тряслось и трепетало, ощущая приближение очередной волны убийственного голода.

– Что-о? – возопила тётя Лена – Что ты делаешь? Да кто тебя этим мерзостям научил, тварь ты такая?..

Тут Милюль хотела, было переспросить: «Какая?», не для того, чтобы действительно узнать, а лишь для того, чтоб сохранить хоть видимость участия в беседе, но не успела, потому что тётя Лена замахнулась и ударила её по щеке.

Диалог развалился. Даже имитация человеческого разговора перестала быть возможною. Весь окружающий мир резко изменился в глазах девочки. Он стал монохромным, как газетная фотография. С неуместными тонкостями лишних эмоций ушли и оттенки цвета. На светло-сером фоне стены чётко и графично прорисовалась очень конкретная цель. Одновременно мир невероятно сузился, так уменьшился, что сама эта цель в нём едва помещалась. Свет сошёлся на ней клином.

– Я понимаю, лично вы тут ни при чём – прорычала Милюль – но я очень голодна, а вы годитесь в пищу.

Фраза получилась нелепой, бессмысленной, но Милюль уже не умела заботиться о каком либо смысле. Тётя Лена не успела даже сделать удивлённое лицо. Она вообще не успела никак отреагировать. Милюль прыгнула и, как живой таран, ударила её лбом.

Милюль была значительно легче Тёти Лены. Если бы она ринулась таранить женщину в грудь, или в живот, то та успела бы вступить в сражение, и исход битвы мог оказаться каким-то другим, но Милюль ударила в подбородок. Голова тёти Лены откинулась назад и стукнулась затылком о твёрдый бортик верхней полки. Тело её, лишённое сознания, моментально обмякло и кулём повалилось на пол. Милюль почесала ушибленный лоб и пробормотала: