– Не я больная, а все вокруг сумасшедшие. Зачем они меня сюда затащили? Чего им от меня надо целый день? Почему не вернут меня обратно, к няне, или хотя бы к тётке Юлии? – Она заплакала тихо и бессильно. Слёзы текли по щекам, щекотали за ушами и скатывались на накрахмаленную наволочку. Тяжкие всхлипы то поднимались изнутри, сотрясая грудь, то проваливались обратно, заставляя девочку задыхаться в клокочущих спазмах.

Так она лежала и плакала, пока не задремала. Неясные образы привиделись Милюль в её недолгой дрёме. Образы эти показались ей родными и близкими, хоть и ничем не были связаны с реальной жизнью. Так может задремать любой человек. Даже собака. Каждый из нас может так задремать, и оказаться не пойми где.

* * *

Судорожными рывками она неслась среди длинных зелёных полос. Полосы упруго колыхались в прозрачных потоках, и не было им конца. Заунывным шевелением эти полосы разогнали всех мало-мальски пригодных к пище тварей, и ничего съедобного не осталось в хрустальной стремнине. Только движение, несущее её. Только холодные плотности со всех сторон. Движение в потоке не имело ни начала, ни конца и теоретически могло длиться вечно.

Оно заключало в себе как плюсы, так и минусы. Плюсы в том, что никто извне не смог бы разглядеть мчащуюся Милюль, чтобы её съесть, а минус был в полном отсутствии еды для неё. При таком положении вещей и ей никто не мог причинить вреда и она…

Старый рак поскрёб клешнёй голову и заключил:

– Вот такое положение. Сколько лет уже я смотрю на окружающий мир и думаю: как это нелепо, как противно жить на земле, если вся жизнь сопровождается нескончаемой цепью страданий. Что цепью? Это не цепь, это иерархия! То есть всякие страдания, взаимные пожирания, страхи, искусы и устремления – некоторым образом выстроены. Мир живой материи и внутренний мир каждого существа в течение жизни наполняются нескончаемыми сгустками ужасов, напряжений и страшными ликами взаимного уничтожения. Сущность боится, что уничтожат её, но и сама в тот же миг стремится поглощать других, тех, которые кажутся ей незначительными по сравнению с ней самой. Неприятно.

Вы возьмите и представьте, как весь этот кошмар прекращается и наступает момент, когда никто не может съесть вас, но и вы не можете никого сожрать. Получается какая-то своеобразная святость.

Находясь в мире дрём, или сновидений, Милюль попала в такое течение, которое вынесло её из стоячей воды, насыщенной разными съедобными и пожирающими других сущностями. Не стало ни вкусных личинок, ни опасных рыб. Мчась в чистом от всякого говна пространстве, она обретала покой. Но покой тот был безжизненным, холодным, навязанным извне.

* * *

Наконец Милюль надоело святое, но бессмысленное движение. Она сбросила дрёму и открыла глаза. Перед ней сидела Тётя Лена.

– Полегчало? – спросила она сочувственно.

– Нет – ответила Милюль.

– Мне показалось, что ты спишь.

– Я вздремнула. Зачем вы пришли?

– Нам надо поговорить.

– Мы уже говорили. Мне не понравилось. Давайте больше не будем?

Помолчав немного, Лена призналась:

– Очень хочется поговорить, потому что мне любопытно. Завтра, когда тебя отправят в клинику, ты можешь очень даже удивить современных врачей. Тебя будут лечить лучшие, оставшиеся в этой стране профессора. Может быть, ты станешь предметом не одной диссертации, а я многого так и не узнаю. Конечно, я медик, но не настолько, чтобы… до учёной степени мне далеко, так что, как феномен, ты станешь для меня недостижимой, а ты феномен… – Лена замолчала. Молчала и Милюль, размышляя над услышанным так и сяк. Наконец она произнесла:

– Феномен. Я – феномен. Значит, вы пришли поглядеть на меня, как глазеют дети на уличного дурачка?

– Вовсе нет – мотнула головой тётя Лена – мой интерес не праздный. Понимаешь, деточка, на медицинских курсах нам рассказывали о самых разных видах сумасшествия. Нам рассказывали о белой горячке, когда человеку мерещатся чёртики и не пускают его домой. Рассказывали, как повар сошёл с ума и, таким образом прозрев, стал видеть, как куриные яйца повылезали из кассет и давай бегать по кухне. При этом они его дразнили и строили очень обидные рожи. Нам рассказывали про самые разные разрушения личности. Это очень увлекательно. Ещё увлекательнее были лекции про эффекты так называемых замещений одной личности другой. Много было интересных историй. Но чтобы так, глазами увидеть и… у меня лишь теория за спиной, а тут такой практический случай!..

– Я не практический случай – перебила тётю Лену Милюль – я живой человек.

– Не сомневаюсь в этом. Ты живее всех живых. Поэтому мне и хочется с тобой поговорить, убедиться, персона передо мной, или персонаж. Вчера ты тоже была живой, но совсем иной, чем теперь.

– Неправда.

– Правда и неправда – понятия относительные. То, что является правдой для тебя, не абсолютно для других. Вот, например, ты помнишь, что ты вчера ела?

– Очень хорошо помню завтрак. Вчера меня не ограничивали в еде. Вчера было хорошо.

– Ну, перечисли.

– Что перечислять?

– Чем тебя вчера кормили.

– Не буду.

– Почему?

– Потому что слюнями захлебнусь. Я вам разве не говорила, что есть хочу как волк?

– Хорошо, я принесу тебе еду. Только позже.

– Вот принесёте, тогда и поговорим – и Милюль отвернулась к стенке, всем видом давая понять: соловья баснями не кормят.

Лена посидела несколько секунд, и ушла за едой, заперев за собой дверь. Вскоре она вернулась с миской и ложкой. Маслянистый запах моментально наполнил маленькую каюту. Этот запах уже был знаком Милюль. Так пахла вся еда на катере. Потому что вся тутошняя еда называлась макароны по-флотски.

– Дежурный сказал, ты уже полведра макарон съела. Боится, у тебя будет заворот кишок – сказала Лена.

– Пусть за свои кишки боится – отозвалась Милюль – давайте сюда ваши макароны.

Она забрала миску и ткнула в макароны ложкой. Получалось не так ловко, как вилкой, но тоже ничего. Макароны выпрыгивали, скатывались обратно в миску. Милюль не сдавалась и продолжала выуживать их, помогая себе пальцем.

– Поразительно – произнесла Лена.

– Что? – Милюль оторвалась от трапезы.

– Такого обжорства я ещё не видела. Судя по всему, у тебя отключились механизмы торможения. Организм не посылает в мозг сигнал о насыщении. Ты ешь как собака Павлова. Но у неё это всё отводилось в сторону через фистулу. Куда же у тебя девается?

– Всё на пользу – уверила Лену Милюль и громко рыгнула.

– Фу! – Лена помахала рукой перед носом.

– Да, меня уже за это ругали вчера – пожала плечами Милюль.

– Ну, так мы продолжим разговор? – спросила Лена.

– Вас интересовало, что я ела вчера на завтрак? – уточнила Милюль – Извольте слушать, я вам расскажу. Сначала мне дали меню, и уверяю вас, там был гораздо больший выбор, чем здесь. Я выбрала пять греческих салатов. Это овощи с брынзой. Очень вкусно и легко. Потом подали миноги в масле. В оливковом. Потом пироги. Очень большие. С капустой и с грибами. В меню были ещё блины с икрой, но я поскромничала. Съела десяток перепелиных яиц с рокфором и выпила шесть стаканов компота. Тётушка ела куриный бульон, пирог и пила чай с лимоном. Рассказать вам, что заказал Сергей Пантелеймонович?

– Догадываюсь.

– Как это вы можете догадываться?

– Могу догадываться и даже скажу, что он ел. Он ел ананасы и рябчиков жевал – сказала Лена желчно.

– Не угадали – улыбнулась Милюль – и, если честно, я не понимаю, почему ананасы и рябчики вызывают у вас отрицательные эмоции.

– А потому что это барство! – выкрикнула Елена и продолжила говорить хриплым голосом, словно сквозь застрявший в горле комок – Не для того мы голодали в Петрограде! Не для того мой брат лез под кулацкие пули! Не для того мы брали Зимний и выгоняли из страны белую сволочь, чтобы теперь ты, пигалица, рассказывала мне о буржуйском образе счастья! Всякое можно себе нафантазировать. Я и ожидала всякого, но не такого. Это что же за подлость? Что за нарыв образовался в твоём мозгу?..