– В каюты.

– Алёша, надо поговорить – взмолилась тётя Лена.

– После. Сейчас по местам – жестко сказал капитан и ушёл, не останавливаясь.

Тётя Лена и Милюль развернулись ко входу в каюты и упёрлись в стоящего за ними Павлика. Видимо, он тоже наблюдал построение, а затем разбегание матросов. Во всяком случае, рот его так и оставался открытым.

– Идёмте, дети – стала поторапливать тётя Лена – на корабле приказ командира – закон.

Запихнув обоих детей в коридорчик, она плотно захлопнула железную дверь. Дети послушно дошли до каюты и там сели на нижнюю полку. Лена уселась рядом. Оказалось тесновато. Павлик смотрел в иллюминатор, хотя там ничего кроме волн не было видно. Из динамика громкой связи раздался голос капитана:

– Лево руля!

Катер резко накренился вправо, и Милюль прижало к тёте Лене. С другой стороны на неё навалился Павлик.

– Ого! – вырвалось у мальчика. Тут из динамика донеслось:

– Право руля!

Всю троицу мотнуло теперь уже на Павлика.

– Выходим на учебную цель. Приступить к плановому маневрированию! – приказал динамик и катер продолжил методично крениться то вправо, то влево.

– Вот бы посмотреть, как они баржу потопят – мечтательно сказал Павлик.

– Отец предупреждал – отозвалась тётя Лена – когда начнутся учения, всем сидеть в каюте и не мешать.

– Ну, хоть бы краешком глазика – гнусил Павлик – я незаметно дверцу приоткрою и в щёлочку погляжу.

– Нельзя, значит нельзя – упорствовала тётя Лена.

– Ну, мамочка, я же никому не помешаю. Меня и не заметит никто. Кому сейчас до нас дело? – умолял мальчик и мать его, наконец, сдалась. И как ей было не сдаться? Он строил такие рожицы, он был так увлечён и к тому же он был мальчиком, будущим бойцом революционной армии. Почему бы не посмотреть ему на учения через дверцу, вместо того, чтобы сидеть тут с двумя бабами, которых вообще на боевом корабле быть не должно? Да и Алексей уверял, что учения будут совершенно безопасными.

Милюль наблюдала сцену Павликовых упрашиваний и душевных колебаний тёти Лены. «Любопытно – думала она – вчера такой же мальчик умолял меня поглядеть краешком глаза на бурю. Кажется, это не очень хорошо закончилось. Что-то будет теперь?»

– Ну, ступай – сдалась тётя Лена – только обещай мне носа на палубу не совать! Двинешь дверную ручку вниз, и будешь смотреть через щёлочку.

– Честное октябрятское – горячо пообещал Павлик и собрался встать, когда Милюль придавила его локтём к полке:

– Лена, давайте вместе пойдём? – предложила она.

– Какие глупости! – округлила глаза тётя Лена – Во-первых, Надя, ты не мальчик. Во-вторых, ты сегодня не в себе и я не могу за тебя ручаться. В-третьих, надо слушаться старших.

Стало ясно, что Лена ни за что не отпустит Милюль с Павликом и, может быть, даже начнёт драться, если Милюль будет упорствовать. «Павлику, значит, можно, а мне нельзя» – подумала Милюль про себя. Вслух же согласилась, усиленно изображая полную покорность:

– Хорошо, Лена. Я и сама думаю, нечего там смотреть. Я терпеть не могу всякие учения. Другое дело настоящий морской бой.

– Вот и замечательно! – обрадовалась тётя Лена – Кстати, хочешь, мы с тобой пока в морской бой сыграем?

– Очень хочу. Даже чешусь вся – соврала Милюль, хотя понятия не имела, что за новые игры придумала эта затейница.

Отпущенный Павлик выскользнул из каюты, а Лена, радуясь проявлению Милюлиного послушания, полезла копаться в тумбочке под столиком, где по её словам должны были лежать карандаши и тетрадки в клеточку. Милюль оценила ситуацию и поняла, что момент «Х» настал. Сейчас и только сейчас можно сбежать из каюты. Причём бежать надо решительно и быстро, так, чтобы Лена не смогла её настигнуть. Если повезёт, то, может быть, ей, наконец, удастся выстрелить из пушки. Хоть один камень свалится с плеч.

Одним прыжком обманщица оказалась у выхода, выскочила в коридор и с силой захлопнула дверцу за собой. Со скоростью снаряда, движущегося в стволе орудия, Милюль пронеслась по узкому коридору, взлетела по узенькому трапу, оттолкнула Павлика от полуотворённой двери, и, оказавшись на палубе, метнулась к орудийной башне на носу бронекатера. Дверца в башню оказалась не заперта. Открыв её, Милюль пролезла внутрь.

* * *

Внутри оказалось ещё теснее и сумрачнее, чем было в каюте. Впрочем, Милюль быстро привыкла к полумраку и с интересом оглядела обстановку. Металлическая лента со снарядами одним концом была заправлена в орудие, а другим спускалась в объёмный деревянный ящик. Ещё несколько таких же ящиков стояли вокруг, прикреплённые скобами к стенам башни. Матрос Барсуков и ещё один, неизвестный, сидели в маленьких железных сёдлах у орудия и вращали какие-то колёсики. Лицо неизвестного было прижато к окуляру прицела, и он не обратил внимания на ворвавшуюся девочку. Барсуков же обернулся, коротко выругался и приказал Милюль:

– Дверь запри, а рот отвори, да пошире!

– Это ты кому? – спросил неизвестный. Оторвав лицо от прицела, он обернулся и, увидев Милюль, обронил – Фу ты – ну ты! – после чего опять приник к прицелу и скомандовал – Влево на семнадцать.

Барсуков взялся усиленно крутить ручку колёсика, от чего башня пришла в плавное движение. Милюль захлопнула дверцу, повернула запирающий рычаг и затаилась с разинутым ртом, как и велел Барсуков.

– Вправо на двадцать – приказал неизвестный, и башня поехала в другую сторону. Катер то и дело менял курс и артиллеристы поворачивали башню то в одну, то в другую сторону.

– К артобстрелу товьсь! – донеслось из динамика.

– Открой пасть, Надюха! – крикнул Барсуков. Милюль отворила рот до ноющего напряжения в челюстях.

– Готов! – крикнул неизвестный матрос, отодвигая лицо от прицела.

– Огонь! – крикнул динамик и начался ад.

Заглатывая ленту, пушка стала со страшным грохотом стрелять, и резко откатываться назад. Пустые гильзы выпрыгивали из неё и, дымясь, падали на пол. Неизвестный матрос уже не смотрел в пляшущий окуляр. Привстав над седлом, он вглядывался в бойницу поверх ствола и подкручивал колёсико то в одну, то в другую сторону. Периодически он орал Барсукову:

– Правее!.. Ещё!.. Ещё на три!.. Левее на восемь!..

Барсуков с открытым ртом, из которого капали слюни, крутил ручку то в одну, то в другую сторону. Грохот выстрелов образовал монотонный ритмичный гул. Милюль прижала руки к ушам и присела на корточки, упираясь спиной в запертую дверцу. Дымящаяся гильза подкатилась к ней. Она отпихнула гильзу ногой, но следом уже подкатывалась вторая, а за нею и третья.

– Отстаньте от меня! – крикнула девочка гильзам и, сев на пол, пихала их обеими ногами. Гильзы же всё падали и падали из орудия и катались по полу. Грохот стрельбы, отрывистые команды неизвестного матроса, катящиеся гильзы.… в горячем, дико пахнущем воздухе замкнутого пространства, всё это слилось в непрерывное месиво.

Милюль уже решила: так теперь будет всегда, когда пушка вдруг замолчала. Пустая лента выпала из орудия, а оба матроса, не сговариваясь, повскакали с сёдел. Неизвестный оттащил вплотную к Милюль опустевший ящик, в то время, как Барсуков отцепил от стенки, бухнул на пол около пушки второй, открыл крышку и в мгновение ока заправил новую ленту. Неизвестный уже приник к окуляру и скомандовал:

– Пятнадцать вправо!

Барсуков уже сидел в седле. Мгновенно он принялся поворачивать башню.

– Ещё три! – крикнул матрос и отпрянул от прицела.

Грохот возобновился. Милюль захотелось забраться в пустой ящик, запереться и сидеть там, как в домике, но тут катер дал резкий крен влево. Стрельба прекратилась, а куча пустых гильз поскакала в левую сторону.

– Нормально! – крикнул неизвестный матрос Барсукову.

– Сейчас Мартын даст! – ответил Барсуков.

Чего «нормально» и что такое «даст Мартын» – осталось загадкой для Милюль. Катер вышел из крена и слегка содрогнулся один, потом второй раз. Неизвестный матрос, не глядя ни в бойницу, ни в прицел, зачем-то взялся считать. Он досчитал до шестнадцати, когда где-то далеко снаружи раздался, приглушённый бронёй башни, взрыв. Потом второй.