Милюль прикончила свою порцию еды и посмотрела в тарелку брата. Она была почти полной! Павлик вяло ковырялся вилкой в макаронах и скучал.

– Ты чего не ешь? – поинтересовалась Милюль.

– Да надоели мне эти макароны – ответил брат.

– Давай, помогу?

Снова он посмотрел удивлённо, но не отказал, пододвинул тарелку. Опорожнив её, Милюль оглядела стол. Кроме яблок, еды почти не было. Можно ещё было, конечно, помочь отцу-капитану, или Мадам Элеоноре, которая теперь то ли мать, то ли не мать. Фиг поймёшь, кто она. Сидит, ковыряется вилкой, а макароны остывают.

– Аппетит приходит во время еды – сказала Милюль и тут же предложила – Мадам Элеонора, давайте я вам помогу с макаронами справиться?

Все повернули головы и вперили в Милюль взгляды. По разразившейся за столом тишине, Милюль поняла, что опять сказала несуразность. Она крякнула и попыталась исправить положение:

– Ну, я подумала: может быть вам не так сильно хочется завтракать. Вдруг, захотите выкинуть, а я бы с удовольствием съела эти ваши макароны.

– Как ты меня назвала? – спросила Мадам Элеонора с такой интонацией, что стало ясно, исправить ляпсус не удалось.

– А как вас прикажете называть, в конце-то концов? – возмутилась Милюль – то мамой, то не мамой. Я и решила, ежели вы все-таки мама, но не совсем, значит, я могу называть вас, как и прежде: мадам Элеонора. Ведь вы Мадам Элеонора?.. Или нет?

– Какая, нахрен, «мадам»? – заорала мадам, да так истошно, что уши заложило – Какая «мадам»?

– Макаронов, стало быть, не дадите – констатировала Милюль.

– Надежда! – обратилась к ней мадам – Я понимаю, у тебя сегодня день рождения. Можно сказать, ты уже взрослая девушка. Но зачем изображать из себя неизвестно что? Зачем ты меня дразнишь? Я понимаю, можно пошалить, но не до такой же степени! Может, я и выгляжу несколько старомодно, но мы всегда прекрасно с тобой ладили. Ведь так?

«Не так» – подумала Милюль, но вслух согласилась с мадам. Та продолжила:

– Прошу тебя, ласточка, не обзывай меня больше. Даже в кругу семьи. Договорились?

Милюль кивнула и сказала:

– Договорились. А как вас не обзывать?

– Никак не обзывай! – крикнула мадам.

– Но как-то я должна к вам обращаться – пробормотала девочка.

– Так и обращайся, как всегда!

От гневных и визгливых интонаций, оттого, что мадам требовала чего-то, чего Милюль никак не могла взять в толк, ей стало безумно обидно. В носу предательски защипало, а глаза стали наливаться слезной тяжестью. Борясь с подступающими рыданиями, Милюль призналась:

– Я не знаю, как правильно к вам обращаться.

– Я же сказала тебе, тупая девочка, обращайся ко мне как всегда! – прорычала мадам с иступлённой злобой в лице и в голосе.

Рыдания проломили грудь Милюль и вырвались наружу. Сквозь них она успела выпихнуть только:

– Вчера вы велели называть себя «Мадам Элеонора» – и, вскочив, выскользнула из тесной залы наружу.

На палубе Милюль устремилась вперёд, на нос катера. Там она обязательно выстрелит из пушки пару раз и успокоится. Пока же ей не хватало воздуха, потому что весь воздух уходил на басовитые, захлёбывающиеся рыдания. Слёзы лились сплошным потоком и мешали видеть. Она вытирала запястьями глаза, но это мало помогало. Рыдая, она обогнула угловатую металлическую башню и выскочила на самый нос.

Тут лежали бухты канатов, ещё были две лебёдки с намотанными на них цепями и всё. Впереди двигались серые волны. Моряк в полосатой тельняшке сидел на канатной бухте, но никаких пушек нигде не было. Обманул, стало быть, брат. Продолжая подвывать, Милюль вгрызлась в невесть откуда взявшееся в руке яблоко. Полосатый моряк поднялся и подошёл к ней. Милюль узнала в нём того, который самым первым встретился ей и Павлику на палубе. Он внимательно разглядывал плачущую девочку и сочувствовал ей, но молчал.

– Дяденька матрос – обратилась к нему Милюль, когда рыдания немного стихли – где тут у вас пушка? Мне срочно надо стрельнуть!

– Ну, стрельни, раз надо – согласился матрос и махнул рукой в направлении башенки, которую Милюль только что обогнула – вон она, пушка твоя.

Милюль обернулась. Действительно, из башни, через вертикальную прорезь торчал замотанный в брезент, довольно узкий, но длинный ствол.

– Это и есть пушка? – недоверчиво спросила Милюль.

– А-то! – усмехнулся моряк.

– Как же из неё стрелять?

– Можно одиночными, а можно автоматически – ответил моряк столь же загадочно, сколь флегматично.

– Автоматически? – переспросила Милюль – Что это значит?

– Да то и значит, что… – тут он глянул куда-то вбок и заметно оживился – вот, к примеру, мать матроса Барсукова – сука, значит, сам матрос Барсуков автоматически сукин сын.

Как и большинство объяснений, услышанных Милюль с самого утра, это ничего не объясняло. Она уже хотела сказать об этом, как сбоку, как раз оттуда, куда только что зыркнул флегматичный моряк, раздался знакомый хриплый голос:

– Товарищ старпом, матрос Барсуков на нос броненосца «Бэ Ка двадцать четыре» прибыл!

– А, ты здесь? – деланно удивился старший помощник – извини, братишка, не заметил. Да разве я тебя вызывал?

– Никак нет, товарищ старпом! – рявкнул матрос Барсуков и вытянулся, руки по швам.

– Значит, не вызывал? – усомнился старпом, но тишина была ему ответом – А вот ты, стервец, меня, кажись, вызывал недавно.

– Не могу знать, товарищ старпом!

– Думаешь, я твой голосище из радиоточки не узнал? Соловушка ты флотская?

– Не могу знать, товарищ старпом! Приказ капитана!

– И про массу, на которую я, якобы, давил, тоже приказ?

– Так точно! Товарищ капитан велел вам в рубку подняться…

– Ну, так я тебе, касатик, вот что скажу – перебил старпом объяснения матроса – здесь не цирковая арена. Здесь, да будет тебе известно, палуба современного бронекатера, а ты не клоун, а матрос балтийского красного революционного флота! Поэтому, когда в следующий раз будешь ко мне обращаться, не забывай, как это прописано в уставе. Если же ты собираешься и дальше быть клоуном, то так и скажи! Вот стоит дочь нашего товарища капитана. Она, как я понял, большая мастерица делать клоунские носы. Наденька, будь доброй, поставь матросу Барсукову такую же сливу, как своему брательнику.

– Вы серьёзно? – не поверила своим ушам Милюль.

– Конечно! – воскликнул старпом – я же ему командир, а разве командир может заниматься рукоприкладством? Не может! За это по уставу знаешь что? Вот и приходится просить пионерку Надежду Громову провести воспитательную работу на катере. Чего смотришь? Приступай.

Милюль замерла в нерешительности. Она уже незаметно для себя доела яблоко из правой руки, причём яблоко было уничтожено целиком, включая огрызок. Теперь же она была в полном недоумении и оттого, что у ней оказалось такое замысловатое полное имя, и оттого, что ей в столь официальной форме велят сделать сущую глупость и безобразие, и главное, откуда взялось второе яблоко – в левой руке. Она задумчиво укусила это второе яблоко и спросила, начав жевать:

– А вы мне за это из пушки стрельнуть дадите?

– Даю честное слово коммуниста! – пообещал старпом Круглов.

– Ну, если честное слово, тогда я согласна – решилась девочка и протянула свободную от яблока руку к носу матроса Барсукова.

По мере того, как её рука приближалась к лицу мятежного моряка, глаза его становились всё круглее. Очевидно, он никак не ожидал от неё реального изуверства. Старпом же, Милюль следила и за его реакцией, проявлял только спокойствие. Никаких чувств не отражалось на его суровом лице. Вот она уже поднесла два пальца вплотную к носу Барсукова, когда, как гром небесный, прозвучал голос капитана:

– Отставить рукоприкладство!

Милюль отдёрнула руку.

– Вы что тут устроили? – спросил капитан, незаметно вышедший из-за орудийной башни – Надежда, я по всему катеру тебя ищу! Ты чего устроила за столом? А вы, товарищи моряки, чему учите малое дитя?