Это было произнесено так буднично, как будто капитан корабля каждый день только тем и занимался, что приглашал детей на обед. Ответ Павлика ещё пуще удивил Милюль:

– С добрым утром, папа! – ответил Павлик – Мы идём.

Капитан развернулся, что-то сказал мимоходом матросам и зашагал к носу катера. Милюль пихнула мальчика локтем:

– Это наш папа? – спросила она, чтобы уточнить, но Павлик, видно забыл, как бьют за нелепые ответы, и потому ответил самым ехидным голосом:

– Нет, дядя Кузя с автобазы!

Милюль хотела двинуть ему кулаком, но не стала, подумав, что если капитан – их с мальчиком отец, то она и впрямь задала идиотский вопрос. Дети поспешили в свою каюту, где Павлик, наплевав на присутствие дамы, переоделся в белую рубашку и чёрные шорты. Увидев, что Милюль не переодевается, а растерянно стоит в углу, он вынул из стенного шкафчика и выдал ей белую блузку и юбку, такую же чёрную, как его собственные шорты. Немного смущаясь, Милюль всё же переоделась. Павлик при этом проявлял явное нетерпение. Он сопел, переминался с ноги на ногу и, наконец, не выдержав, попросил её поторапливаться.

Когда Милюль оказалась готовой, оба вышли в коридорчик и, миновав пару дверей, вошли в довольно тесный зал, посреди которого стоял накрытый к завтраку столик, а откидные скамьи вокруг были привинчены к стенам. Милюль не уделила особого внимания сидящим за столом, потому что её заинтересовала еда. Сев рядом с братом, она внимательно изучила выставленный завтрак. На столе стояли железные миски. В мисках находилась очень странная и неприглядная на вид смесь из серых, толстых макарон и мясного фарша. В такой же миске посреди стола лежала горка яблок. В стеклянных стаканах был налит, скорее всего, компот и…

– И всё? – вырвалось у девочки невольное восклицание.

– Это вместо приветствия? – раздался женский голос. Милюль подняла взор на говорившую, и встретилась взглядом… с мадам Элеонорой! Она самая сидела тут, по левую руку от капитана! Конечно, на ней не было сиреневой шляпы, вместо вчерашнего платья теперь на ней была такая же белая блузка, как и на Милюль, но без сомнения перед Милюль сидела именно Элеонора!

– Не удивляйся, мамочка, Надя сегодня не в себе – сообщил Павлик, обращаясь к мадам.

Милюль хаотично переводила взгляд с Павлика на капитана, на мадам, снова на капитана, снова на мадам. Мысли не поспевали за чувством растерянности, а растерянность мешала выстроить их в порядок. Если Павлик, который, судя по его обращению «сеструха», приходится ей братом, называет капитана папой, значит их общий отец – капитан. С этим ещё можно смириться, но то, что Мадам Элеонора – её, Милюлина мать? От подобного оборота событий не мудрено было грохнуться без чувств, но Милюль решила в обморок не падать:

– С добрым утром – поприветствовала она мадам Элеонору.

– Здравствуй, дорогая – отозвалась мадам – что это Павка говорит, будто ты не в себе?

– Не знаю. Наверное, ему виднее – пожала плечами Милюль и, не выдержав мук внутренних противоречий, решила уточнить, верно ли она понимает соотношения внутрисемейного родства – стало быть, вы теперь моя мама?

Мадам Элеонора неожиданно рассмеялась:

– Мы давно это обсуждали, Надя. Ты знаешь, что если хочешь, то можешь меня так не называть. Что за фарс ты устраиваешь?

– Да, Надюша, что за вопрос? – спросил капитан.

Милюль перевела взгляд на него. Замечательный капитан сидел перед нею. Именно такой, о котором она мечтала. Можно было бы радоваться тому, что капитан спустился с недосягаемых высот капитанского мостика и теперь находится рядом, но не такой же страшной ценой! Зачем ей нужен капитан, если за это противная мадам Элеонора назначается в матери? С таким положением Милюль не намерена была мириться, а потому вызывающе спросила:

– А почему это вы все уверены, что я теперь Надюша, или Надя?

Капитан и мадам Элеонора отложили приборы и посмотрели вопросительно. Капитан уточнил:

– Почему теперь? По-моему, ты всегда и была Надеждой.

– Сегодня она мне сказала, что её зовут Милюль! – заявил брат Павлик и захихикал.

– Не смейся над сестрой! – одёрнул его капитан.

– А чего она придуряется, будто королева с луны? – возмутился брат и тут же наябедничал – Обозвала меня Алёшей и сливу на нос поставила!

Капитан внимательно изучил сизый нос Павлика и расхохотался. Мадам скроила недовольное лицо и сообщила, что не видит ничего смешного. Капитан не стал спорить. Он поднялся, и этим решительным жестом отодвинул все возможные недоразумения. Стало ясно, что он не собирается далее выслушивать Милюлины бредни, Элеонорины возмущения и Павликовы ябеды. Вот как поступают настоящие капитаны!

Держа в руке стакан с компотом, он заговорил так убедительно и торжественно, что Милюль на мгновение стало всё равно, мать ей мадам Элеонора, или не мать:

– Дорогая Надя. Конечно, плохо, что этот праздничный день омрачён сливой, которую ты поставила Павлику и тем, что ты решила забыть своё настоящее имя. Но сегодня, в понедельник двадцать пятого июня тысяча девятьсот двадцать восьмого года, тебе исполняется одиннадцать лет. Я бы хотел, чтобы этот день запомнился навсегда. Поэтому вся наша семья находится на самом современном военном броневом катере балтийского флота. Я хочу выпить этот стакан за то, чтобы ты выросла настоящим борцом за победу коммунизма во всём мире. Хочу, чтобы ты, как достойный гражданин Страны Советов, была бы отличной пионеркой, со временем вступила в комсомол и продолжила то великое дело, которое начал Владимир Ильич Ленин. А теперь я, как и обещал вчера, преподнесу тебе сюрприз.

– Давайте сначала стаканы опорожним! – предложила Элеонора, и все стали чокаться стаканами с компотом. Милюль тоже чокалась, а про себя думала: «Что за сюрприз? Не помню я, чтобы вчера капитан мне что-то обещал. Тем более сюрпризы. Но, раз уж так он говорит, значит нет смысла спорить. Буду пытаться соответствовать тому, что происходит вокруг».

Капитан поставил пустой стакан на стол, достал из внутреннего кармана кителя потёртую сафьяновую коробочку и произнёс:

– Двадцать один год назад я в первый раз в жизни чуть не утонул. Так получилось, что меня спасла совсем маленькая девочка. Спасла ценой своей жизни. Значительно позднее у меня оказалась эта старинная брошь, как память о ней. Сегодня я хочу подарить её тебе. Знай, Надя, что это самое дорогое украшение, которое я видел на земле. Его цена измеряется не в деньгах. Скоро денег совсем не будет и именно такие вещи окажутся самыми главными. Цена этой брошки – человеческая жизнь. Береги её. И пусть тебе сопутствует настоящее счастье!

Капитан передал коробочку Милюль. Милюль открыла её и, увидав знакомую лягушку, обречённо вздохнула. Всё в её жизни менялось. Исчезла милая сердцу няня, и даже тётка Юлия. Мудрый и великий размерами Сергей Пантелеймонович испарился бесследно. Съёжился межконтинентальный лайнер. Мальчик-кадет преобразовался в брата-ябеду. Изменилось решительно всё, но остались две неизменные константы: день рождения и эта малахитовая лягушка.

– Неужели не нравится? – поинтересовалась мадам Элеонора.

– Нравится – ответила Милюль. Глаза её уже заволакивали слёзы, когда мадам Элеонора отвлекла её от сентиментальных настроений:

– Так, где же слова благодарности? – спросила она.

Милюль подняла взгляд на капитана, улыбнулась ему и сказала:

– Спасибо, капитан.

Капитан в ответ козырнул:

– Объявляю начало праздничного завтрака. Сегодня у нас макароны по-флотски!

Все принялись звякать вилками о тарелки. Про Милюль временно позабыли, и она могла спокойно поразмышлять. Она и размышляла: «Что вчера рассказывал Сергей Пантелеймонович, насчёт движения по?.. Вот! Не помню уже, чего там у него куда двигалось. Кажется, человеческая судьба может перемещаться с одной ладони на другую. Нет, наверное выходит, что он был не прав. Ну ладно, можно прыгнуть один раз. Допустим даже, что потом можно прыгнуть обратно. Всё равно его прыжки для моего случая не годятся. Если бы у человека было много рук, тогда конечно, прыгай с одной на другую, сколько душе угодно. Но рук-то только две! Хоть и говорил он сложно, да выходит, упрощал. Поймать бы его теперь, да попросить, чтобы он вот этот день разъяснил, а потом посмотреть, как он с ума сойдёт, или помрёт от тоски, потому что не сможет ничего ни объяснить, ни осмыслить. Но его уже не поймаешь, а мне теперь не до того. Некогда осмысливать. Надо приноровляться».