Возвращаемся однажды с Денисом с озера после очередных купаний, время часов девять вечера, разошлись, захожу домой. Мать и сестра перепуганные:

– Ты в школе телескоп не брал? – Нет, – отвечаю уверенно, нисколько не смущаясь.

– Ну, слава Богу! – говорит мать. – А то мы так тут изволновались. Приходила Хельга Людвиговна с милиционером и понятыми, делали обыск. Всё какой-то телескоп искали. Ничего не нашли. Но Хельга Людвиговна увидела на окне дедушкино большое увеличительное стекло. – Так он же им в войну в летнее время бумагу поджигал, чтобы печку растопить. Спичек не было. И кресало сохранилось.

– Хельга Людвиговна вцепилась в стекло. Это, говорит, от школьного телескопа. Забрал милиционер стекло для проверки. А Хельга Людвиговна вся вне себя от возмущения. За такую кражу ваш сын в колонию пойдёт.

А я ведь совсем недавно о колонии размышлял, сам хотел туда попасть. Но потом как-то про колонию и думать перестал. А когда услышал, что директор грозится отправить меня в колонию, мне стало не по себе. Виду не подаю, а самого трясет, что как обнаружат телескоп в сарае. Матери с сестрой говорю: «Успокойтесь. Не брал я никакого телескопа. Потому ничего со мной сделать не могут». А сам в это время соображаю, что нужно немедленно избавиться от этого проклятого телескопа, чтобы и в самом деле не попасть в колонию. Успокоил родных, а сам в сарай на чердак. Телескоп на месте. Смотрю на него, каких бед мне наделал, и никаких звёзд не надо. Решение созрело сразу. Подальше от дома, там, где лес начинается, унести и в речке утопить. В этих местах никто никогда не купается. Глубина большая. Со временем и вовсе песком занесёт. Течение быстрое, не зря по реке лес сплавляют.

Денис дома от своей матери узнал, что милиция была, телескоп ищет. Тоже вышел на улицу. Мы с ним обо всём и договорились. Как стало немного попозднее, людей поблизости всё равно нет, интернат одиноко стоял на краю села. Завернули телескоп в тряпку, обвязали бечёвкой, в старый мешок сложили всю химию, нам теперь не до химии, в окно сбросили в траву. Обошли вокруг сарая, я взял телескоп, Денис мешок со склянками и реактивами, кустами вышли к реке, прошли по берегу метров двести-триста, подальше от села, и бросили злосчастный груз аж на самую середину реки. Теперь если и найдут, кто докажет, что это мы сделали. Возвращаемся, а страх не проходит.

Лёг в ту ночь спать и размышляю. Ну, почему взрослые такие не рассудительные? Зачем надо было панику поднимать, милицию вызывать? Ведь Хельга Людвиговна, как обнаружила пропажу, сразу догадалась, кто мог из школы вынести телескоп. Дверь в кабинет не взломана, ключом открыта. А ключ кроме неё только у меня был. Чего же тут не сообразить? Потому и направилась ко мне, а, допустим, не к Денису. Только зачем же с милицией? Пришла бы, спросила у меня: «Брал?» Я бы и отпираться не стал. Объяснил, всё как есть. Ведь взял только попользоваться. Без спросу, так кто же доверит дорогостоящую вещь школьнику? Вернул бы телескоп, сам бы отнёс и поставил на место, где взял. Ан нет! Нагнать такого страху, устроить такой переполох. А результат? Лишилась школа ценного прибора. И никто никогда уже не воспользуется им, никто через него не увидит звёздное небо, горы на Луне, кольца Сатурна и галактики, которые невооружённым взглядом звёздочками кажутся.

Не скоро прошёл страх разоблачения. Не скоро улеглись страсти, и я смог спокойно размышлять о происшедшем. Вновь и вновь возвращался к этой истории и пытался понять, правильно ли я поступил. Может, надо было пойти к директору, сознаться, сказать правду, а там будь, что будет.

Стоит у меня на полке любимая книжка «Как закалялась сталь». Как бы на моём месте поступил Павка Корчагин? Я ведь наизусть выучил его обращение: «Самое дорогое у человека – это жизнь. Она даётся ему один раз, и прожить её надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жёг позор за подленькое и мелочное прошлое и чтобы, умирая, мог сказать: вся жизнь и все силы были отданы самому прекрасному в мире – борьбе за освобождение человечества».

Я не считаю, что жизнь самое дорогое. Здесь я не согласен с автором. Не уронить честь, отдать жизнь ради спасения, ради жизни других людей, за Родину, дороже собственной жизни. Честь и долг – дороже жизни однозначно. А в остальном всё верно. Мало того, в этих немногих словах раскрывается смысл человеческой жизни. Я это признал, принял и разделял. Когда же рассуждал об этой истории, которая помимо моей воли оказалась кражей, на память приходили слова Павки Корчагина: «чтобы не жёг позор за подленькое и мелочное прошлое…» Эти слова звучали как приговор.

Я струсил, чтобы не подвергать себя опасности быть наказанным, а наказанием могла стать колония, я не поступил так, как это делали настоящие герои в книгах и жизни. Ради собственного благополучия уничтожил ценную вещь, лишил возможности других людей увидеть горы на Луне, кольца Сатурна, разглядеть галактики, приблизить людям звёздное небо, чтобы они могли лучше разглядеть мир звезд, всмотреться, понять величие мироздания.

А я попросту струсил. Можно назвать это ошибкой. Но где гарантия, что такие ошибки не повторятся? Подлежат ли такие ошибки прощению? Как должен поступить со своей совестью?

А с другой стороны вопрос напрашивается. Кто больше повинен? Взрослые или школьник? Поди, тут разберись.

26. Любви все возрасты покорны

Я уже рассказывал, думаю, читатель не забыл, как маленький Аркаша, увидев в газете фотографию суворовца, танцующего с девочкой, тоже захотел стать суворовцем. Пойти в суворовское училище, чтобы вырасти настоящим военным. А когда будет суворовцем, у него тоже появится знакомая девочка, с которой он будет красиво танцевать, как на той фотографии. Не понимал, зачем ему, суворовцу девочка. Но испытывал приятное чувство, что у него будет знакомая девочка.

Знакомые девочки были. Две сестрёнки. Одна – ровесница Аркаши, другая на два года моложе. Аркаша с этими и другими девочками, что жили в ближайших домах, редко играл. Лишь когда все вместе, мальчики и девочки уходили в степь вдаль от деревни, или лазали по лощинам в поисках детских приключений.

Сестрёнки приходили сами к ним в дом, в гости. Садились рядышком и смотрели, чем занимаются хозяева. Никому не мешали, сидели чинно, отвечали сообразительно, когда их спрашивали. Маму Аркаши всегда умиляла старшая. Всякий раз, когда в их присутствии садились за стол, Валя, так звали старшую, указывая на младшую, говорила: «Вера каши хочет». Младшая сама умела говорить, но просить стеснялась. Старшей тоже хотелось каши. Просить для себя было неловко. Другое дело, когда проявляешь заботу о сестрёнке. Мама Аркаши тут же в двух тарелочках подавала кашу, не было каши, угощала супом.

У соседей, чьи девочки приходили в гости, была корова. Их дедушка ещё крепкий мужчина каждый год за огородами засевал участок ячменём или пшеницей. Так что семья не испытывала тех трудностей с продуктами, как семья Аркаши. Но время было голодное. А дети есть дети.

Сам Аркаша, когда его пытались угостить взрослые соседи, категорически отказывался от подношений. Ему было стыдно. Стыдно, что его угощают. Стыдно брать предложенное. Отчего так, Аркаша объяснить не мог. Но стеснялся. И только если они были вместе с мамой, и мама говорила, что можно взять, брал. Вот такой робкий и застенчивый был мальчик.

Деревенские ребятишки – и мальчики и девочки – в таком девственном возрасте летом нередко бегали по улице голышом. Аркаша приехал из города, он стеснялся появиться на улице без трусиков. Он уже знал, что все дети делятся на мальчиков и девочек. Почему так? Этого пока не ведал. Потому и не пытался размышлять над тем, чего не знал. Но отличие все дети его возраста знали: девочки от мальчиков отличаются штучкой, вернее отсутствием штучки, которая есть у мальчиков.

Когда дядя Эрнест ушёл на фронт, тётя Зина переселилась к сестре. По утрам Аркаша иногда просыпался, когда тётя собиралась на работу. Ему было видно со своей кровати, что стояла за печкой, как снимала ночную рубашку и надевала бюстгальтер. Слово трудное для произношения в его возрасте, но он, как-то незаметно для себя, запомнил, может потому, что маме приходилось шить эти женские принадлежности, необычное слово многократно приходилось слышать. Из-за спинки кровати Аркаша видел тётю до пояса. Украдкой разглядывал упругие полушария груди молодой женщины. И тут же смущённо отворачивался. Рассматривать грудь обнажённой женщины было почему-то стыдно. Как будто делал что-то предосудительное. Почему разглядывать обнаженную женщину стыдно, Аркаша не мог объяснить. Никто ему об этом не говорил, ни от кого он таких запретов не слышал. Это было какое-то врождённое чувство стыдливости.