Поэтому вся семья размещалась в комнате, что находилась за дверью прямо по коридору. Там было одно окно. В правом углу притулилась плита с кирпичной стенкой-пристройкой для лучшего отопления жилья. В летнее время с помощью задвижек дым из плиты напрямую шёл в трубу. У дальней стены помещалась двуспальная деревянная кровать, место для Аркаши с мамой. В углу возле окна разместился под самый потолок шкаф с двумя дверцами. В правой части полочки для посуды. Левая половина для одежды. Между боковой стенкой шкафа и кроватью умещался узкий диван – спальное место для дедушки.

Возле окна вдоль стены поставили сундук, на нём швейная машинка, это было рабочее место мамы Аркаши. Чтобы подзаработать к маленькой зарплате, брала заказы на дом. Много подработать не удавалось. Обеднел народ за войну. Редко когда кто-нибудь из знакомых жён состоятельных начальников делал заказы. В основном заказчики были такие же бедные, как и портниха. Шила платья из дешёвых тканей, а чаще всего перелицовывала костюмы и пальто из поношенных. Платили, кто, чем мог.

Запомнил Аркаша, как одна из женщин, она работала в столовой, расплатилась несколькими вёдрами картофельных очисток. Мать эти очистки промывала, в сыром виде пропускала через мясорубку, в этот фарш добавляла немного муки для связки и пекла лепёшки. Ели вместо хлеба. Ели, пока не кончились приносимые женщиной очистки. Поджаренные на растительном масле картофельные котлетки имели неприятный привкус. Он будет ощущаться во рту десятилетия спустя при взгляде на сырую картошку. Вот почему и в пожилом возрасте Аркадий Львович картофельному пюре будет предпочитать макароны. С хлебом ещё несколько лет после войны будет плохо. Только в эпоху интернета Аркадий Львович узнает, что за два послевоенных года в стране умерло от голода два миллиона человек. В докладной Берия будет фигурировать такое зловещее число.

В Латвии до этого не дошло. Таких случаев не было слышно. Хотя откуда знать? Кто бы стал об этих фактах говорить, тем более властные структуры?

На ночь машинку убирали и стелили постель для Лёли. В центре комнаты продолговатый стол. Он был и обеденным и письменным, когда школьники делали уроки. Над столом висела электрическая лампочка с металлическим абажуром-тарелкой. На боковой стенке шкафа размещался репродуктор. По утрам передавали «Пионерскую зорьку» и ежедневную утреннюю физзарядку. Каждый понедельник диктор объявлял, что желающие заниматься утренней гимнастикой должны начинать с этого дня. С того времени Аркаша запомнил, что за всякое дело надо приниматься с понедельника.

С очередного понедельника Аркаша планировал ежедневно учить уроки, жить, соблюдая распорядок дня, не убегать на улицу, пока не сделал уроки. Много разных начинаний планировал Аркаша с понедельника. Аркаше очень хотелось, чтобы у него всё происходило правильно, по расписанию. Он много раз составлял распорядок дня. Со счёта сбился считать понедельники, с которых приступит неуклонно ежедневно заниматься физическими упражнениями. Но надолго его не хватало. Через неделю-другую гимнастика прекращалась. Нарушения распорядка наступали ещё раньше. Он осуждал себя, что такой не собранный и не организованный, но избавиться от такого порока так и не сумел до глубокой старости.

По прибытии в Валку мама Аркаши сразу смогла устроиться в швейную мастерскую. Мастерская интересно называлась «Артель инвалидов». Государственной мастерской в городе не было. Еврей из Петербурга Моисей Абрамович – мастер экстра-класса, специалист по мужскому и женскому пошиву, закройщик-художник сумел документально оформить в местных руководящих органах открытие частной швейной мастерской. Известно, что в Советском Союзе частное предпринимательство законом запрещено. Разрешалось открывать артели для разных там народных промыслов. Палех, Гжель. А после войны, чтобы трудоустроить инвалидов разрешено было открывать артели инвалидов, небольшие мастерские по ремонту обуви, пошиву одежды. Разрешение на открытие такой мастерской удалось пробить изворотливому еврею.

Я не ошибся, когда назвал Моисея Абрамовича петербуржцем. Родился до революции в Петербурге в семье богатого еврея. Мать дома рассказывала, что помимо швейного предприятия у отца Моисея Абрамовича было шесть многоэтажных домов, квартиры в которых сдавались внаём. После революции всё это богатство утратили, но сохранилось мастерство и умная голова, которая умела находить выход в самых непредвиденных ситуациях. Сын тоже овладел швейным мастерством и унаследовал сметливый ум отца.

Для того чтобы возглавлять артель самому необязательно быть инвалидом. Портных-инвалидов в Валке не нашлось. Но этот малозначительный факт не мог помешать открытию артели инвалидов. Налоги мастерская платила исправно, приносила городу доход. Работники финорганов в убытке тоже не были. Моисей Абрамович знал, какой нужен подход к нужным лицам, от которых зависела судьба и деятельность артели инвалидов.

Заработки у матери были небольшие. За день пальто не сошьёшь. Заказчик приходил на примерку, прежде чем пришивались рукава. Примерка с рукавами, пришитыми на живую нитку, позволяла убедиться, что нигде не тянет, не морщится, сидит на заказчике легко и свободно, не стесняет движения рук. За пошив пальто с заказчика брали сто рублей. Мастеру, выполнившему заказ, начислялось сорок. Аркаша не раз слышал жалобы матери, что несправедливо платят. Ведь изделие пошито полностью её руками. За исключением выкройки. Не знала женщина, что шестьдесят процентов полученных денег не присваиваются закройщиком. Он ко всему прочему был организатором производства, обеспечивал исправную работу швейных машинок, принимал и оформлял заказы, ткань, нитки. И с этих же шестидесяти процентов оплачивал налоги, вёл расчёты с финорганами. Не знала мать, что на государственных предприятиях работнику достаётся ещё меньший процент.

Артель просуществовала до пятидесятых годов. Закрылась, когда в Валге открылись государственные предприятия – швейная фабрика массового пошива и швейная мастерская индивидуального пошива. Матери удалось устроиться на массовый пошив. Мастеру, привыкшему выполнять всю работу от начала до конца самостоятельно, без спешки и излишней торопливости, пришлось на протяжении всего рабочего дня сидеть на одной и той же несложной операции в режиме конвейера. Шили для магазинной продажи по стандартным размерам платья и ещё какие-то изделия. Шили на машинках с электромоторчиком. Наибольшей выработки достигали молоденькие швеи, освоившие одну-две операции. Матери больше шестисот рублей в месяц заработать не удавалось.

Дедушка получал пенсию 115 рублей в месяц. Время от времени тёте Зине удавалось пристроить его на работу сторожем. Несколько месяцев проработал ночным сторожем в столовой. Когда приходил на работу, ему оставляли две-три котлетки. Если три, приносил одну домой полакомиться детям. Так что с питанием было худо. Одно время, больше года работал сторожем на бензохранилище городского гаража.

В сорок седьмом отменили карточки. Хлеб стали покупать по целой буханке. Стоила три рубля двадцать копеек. В городе был железнодорожный магазин. Там продавали всё: и промтовары и продукты. После отмены карточек в этом магазине стали продавать пеклеванный хлеб по четыре десять за килограмм. Он испечён из ржаной муки, как и чёрный, но более тонкого помола. Выглядел почти как белый. Белый хлеб – пшеничный и батоны появятся позже, спустя несколько лет после войны. У дедушки язва желудка, ему лучше питаться белым хлебом, от ржаного боли в желудке. Поэтому обязанностью Аркаши стало ходить покупать пеклеванный хлеб на вес, целую булку брать слишком дорого. Этот хлеб предназначался только для дедушки. Ему же покупали по сто граммов конфет-подушечек. Простые без обёртки конфеты с начинкой из повидла. Когда Аркаша приносил покупку, дедушка выделял из этого маленького кулёчка по одной конфетке внукам. Но всякий раз, когда Аркаша приносил конфеты, дедушка подозрительно спрашивал: «Небось, взял из кулька конфетку?» Аркаша честно отнекивался. А дедушка не переставал изводить обидным вопросом. Прекратил, когда однажды сам купил и пересчитал количество конфет в кульке. После этого прекратил допекать Аркашу.