Мастер погрузился в кресло, сейчас он ясно ощущал: он и мир — две вещи. Подошел Йозеф Веверка, с мрачным видом, таинственно. «Как дохлая пальма, ха-ха-ха», — расхохотался он в другой момент. Без остановки. До мастера издалека, очень издалека доносились звуки. Йозеф Веверка в кратком вступлении вроде бы упомянул мать мастера, с которой вместе в плену был, что ли, после какого-то там по счету конца света («Какой бестолковый, Петерке! Этот бедный Веверка! В прошлый раз сообщил, что у него песок в моче, нет ли у меня?»), затем, избрав мастера в качестве презентабельного слушателя, продолжал так («стремясь переплюнуть»): «Вот холод был, сынок, так холод, повезло моему младшему брату Лекси, ты, наверное, его видел на фотографии, еще дедушка на ней тоже, так вот, усищи у него были и там тоже, один раз, когда мы стояли в очереди за завтраком, приглянулся Лекси посудомойке, а он вообще-то парень был хоть куда, ты, наверное, видел на фотографии, ус подкручивает, а деваха хохочет ужасно, ведь ус-то остался у Лекси в руке, обломился, так было холодно, потом Лекси, конечно, деваху захомутал, потому что не в усах дело, и хлеба добавка была, не знали, куда и спрятать, дак ведь холодно было, собачий был холод, иваны, русские то есть, наступали, как татарское нашествие, плюс вши, я до сих пор от страха просыпаюсь рядом с супругой и вижу, как они медленно маршируют по комнате, и чешется по-настоящему, может, экзема какая-нибудь, Лекси, конечно, не заразился экземой, потому что посудомойка спрятала его у себя…» — «Но, отец», — встревоженно начала мадам Веверка. Йозеф Веверка и бровью не повел, «…только вот вернулся старый комендант, с которым у девахи тоже были шашни, так он как раз их застал, разозлился, понятное дело, и вытурил Лекси, и это еще полбеды, потому что, ты ведь знаешь пословицу: как веревочке ни виться, вам конец, верна девица, только деваха была накоротке с кладовщиком, достала палинки, и тогда Лекси, подвыпивши, возьми да и скажи коменданту, мол, на безрыбье и рак рыба, начальник, на что тот его застрелил, а ведь хороший был парень Лекси, а я убежал, мне очень помогли слова старого Педро, который умер у меня на руках, потому что я его застрелил, так жестока война, дак ведь или я, или ни один из нас, потому что тогда еще так было, мы еще знали, что если сняли у мужика дверь с петель на кровать, то надо повесить обратно, прежде чем уйти из деревни, никаких заначек и нет, не искали, только не очень-то рассердился на меня милый старик, так вот он сказал: запомните, сынок, где бы рядовой ни стоял, север прямо! и я вернулся, котелок мой по сей день сохранился, он мне жизнь спас, когда отмечаем мое возвращение домой и сегодня ставим его на стол, еду из него есть уже нельзя, потому что пулей пробило, но выпечку мы в нем держим, если придете, будет сырный рулет, который ты так любишь».

Йозеф Веверка немного прослезился. «Чем не прирожденный артист», — пробормотал господин Дьердь и налил. «Хорошо сказал, папочка», — погладила мадам Веверка руку супруга. «От этого, друг мой, плакать хотелось. Только я тогда уже разучился чувствовать». Дядя Эдэн обиженно молчал, коротко. «У летчиков, потому что перевели меня к летчикам, была в ходу пословица; по коням — время не ждет! Под конем, и говорить не стоит, подразумевалась не настоящая лошадь, а самолет. Машина, как говорят русские, душа моя. Бедный Хорти-младший. Душа моя, был мой в точности сотый боевой вылет». Дядя Эдэн сделал глоток. «Без сомнения, великая битва состоялась у меня с англичанином. То он меня атакует, то я его. Нажимаю я, душа моя, на кнопку пулемета, и ничего, повис над англичанином, и ничего. Он же, душа моя, смотрит наверх, лицо страшно удивленное, дескать, в чем дело. Показываю ему, что закончились боеприпасы. Пожимали мы, душа моя, эдак плечами, а я хватаю ящик с инструментами, да им и!.. В самую середину!» Веверка же сказал только: «Учился я у мастера Шантелли в свое время…». Два фронтовика по доброй венгерской традиции сначала были настроены друг против друга, но чуть позже уже вспоминали места (напр.: Добруджа), даты, общих командующих (напр.: молодой капитан Маньоки), затем объединенными силами выкинули русских из страны, по крайней мере из Будайской крепости, вновь заняли Северную Венгрию, а также значительную часть Трансильвании, слава тебе, Господи.

Между тем и тетя Лила, эта увядшая, элегантная женщина, тоже обогатила палитру. Она обращалась к Йозефу Веверке с некоторым превосходством. «Садовник совершенно точно хотел ее сожрать. — Веверка был весь внимание. — Он никогда не слушает, когда к нему обращаешься», — несколько раз жаловался мастер жене. Гуляла она, значит, по Городскому парку, чтобы немного проветриться, я думаю, вам-то (??? — Э.) не надо объяснять, что означает все утро просидеть с кучей безмозглых мужчин в густом сигаретном дыму, и как раз заворачивала на тропинку, идущую вдоль рыбного озера, ах, как прекрасно умеет она рассказывать то, что с ней случается, например мне она назвала ее миленькой тропинкой, я ее спрашиваю, почему ты не записываешь, а она только машет руками, на тебя это, Петерке, пусть не влияет хотя твои вещи я не всегда понимаю после первого прочтения, словом, идет она мимо рыбного озера наслаждается шорохом камней под ногами, когда, ну правда, совсем рядом с ней щелкает садовый инстру. мент, она отшатывается назад и тогда замечает, что в кустах, здесь мы должны вообразить южные заросли, стоит садовник и дико смотрит на нее… Ее положение и без того очень тяжело. А мальчик, которого дали в помощники, к тому же оказался негр! А климат! Да, еще и одной… женщине… вы меня определенно понимаете!»

«А ваш дядя Эдэн. Хорош гусь». — «Кто бы мог подумать», — кротко сказал мастер. «Гусь?» — спросил господин Дьердь, как будто вправду чего-то не понимая. «Точно. Мы чуть в штаны не наложили. Случилось так, что офицеры немецкого командования устроили у нас встречу… чтобы обсудить с Хорти детали. Этот пожилой господин, отмечу, держался большим молодцом. Конечно. Да что вам об этом известно. Так вот, офицеры командования… я безуспешно пыталась разрядить обстановку, «Бакарди», пластинка, но эти каменные рожи… был у меня тогда знакомый болотный рыбак дядя Фери, из Рацкеве, чудесных карпов и сомов принес, ну просто превосходных… правда, Эдэн?» — «Что?!» — «Сомы!» — «Ах, да. Эти мелкие дрянные сомы и еще карпишки, кажется». Тетя Лила махнула рукой. «А вообще-то, высокие культурные мужчины». — «И военные! Вот были офицеры, сразу видно». — «Тогда я продолжу… ведем мы скованную беседу, когда из ванной, подчеркиваю: из ванной, выходит Фюрер, Гитлер. Необыкновенное производил впечатление, а какой джентльмен, и говорить не приходится! Хайль! — вскочили все для ошалелого приветствия, я тоже, мы были выдрессированы… а потом аплодисменты… Боже мой, как вспомнится мне, что у нас за рефлексы выработались! это того стоило!.. Возвращаясь к сумасшедшим мужчинам, военным, мы долго стояли с поднятыми руками, я была ниже его и оттуда покосилась назад («через его подмышки! что за джунгли, что за джунгли!») и поймала их взгляды, которые мне достались за выходящего из моей ванной Фюрера: в них были страх, уважение и презрение». Мастера очень занимало: в одном взгляде все три вещи или поочередно? Но он молчал, уже давно. «Конечно, ваш сумасшедший дядя Эдэн замаскировался. Ситуация была очень peinlich.[41] Замечу, у Гитлера было семь дублеров, семь актеров. Конечно. Одного я лично знала, того, кто сделал Anschluß. Конечно. У Берии тоже был дублер. На переговорах, там уже был он. Месяцами изучал свою роль, говорят, удивительно тупой был. Конечно. Актер… Моим немцам, они и так с трудом понимают шутки, с трудом удалось объяснить, что это не было проявлением неуважения со стороны моего мужа, а как раз наоборот, выражением почтения. Обстановка стала напряженной, напрасно пыталась я потом что-то изменить пластинкой Каради, лакомством из земляники, все напрасно, мало того, мы еще долгое время боялись, что ночью к нам позвонят». Господин Марци с очарованием наивности спросил: «И тогда уже были органы?» Эффектно: интересно, что именно откладывается в душе ребенка?! (Взяться бы за это, а, мастер? «Цыц».)

41

Щекотливая (нем.).